Борис Юхананов
Моментальные записки сентиментального солдатика, или Роман о праведном юноше
2015

Армейский дневник режиссера, написанный в 1980-е от имени Никиты Ильина.

Никита воспитан на произведениях Льва Толстого и Томаса Манна, мечтает снимать кино, а ему приходится терпеть ежедневную муштру на плацу, придирки офицеров, отупляющие политзанятия и дедовщину. Переживания и личные потери становятся для него опытом самопознания.

Борис Юхананов о романе-дневнике:

«Предоставляю вниманию читателя записки некоего молодого человека по имени Никита Ильин. Содержание этих записок показалось мне необычайно существенным. В этом романе о праведном юноше спрятана история посвящения души. История обретения и потери святого сознания. Предлагаю читателю ознакомиться с этими записками, ничего определенного ему не обещая, но как бы приглашая проделать эксперимент над своим внутренним чувством интереса к другому человеку, во всём от меня самого отличному, но в чём-то, быть может, — как это не покажется мне же самому странным — подобному мне! Иногда свежие строки дневника самоубийцы притягивают неудержимо, как магнит притягивает железные опилки. Что это? Сила искусства? Сила жизни? Сила человеческого характера, выявленная в совершённом действии, ошеломляющем в своей простоте и безумстве?»
 

Книгу можно купить:

в магазине «Порядок слов в Электротеатре» (700 рублей)

в Московском Доме книги (Новый Арбат, 8)

заказать по адресу book@electrotheatre.ru
 

Другие книги Электротеатра

Борис Юхананов о своем романе

Я с юности пытался обнаружить естественный для себя
способ письма. Когда я пошел в армию (это было частью концептуального решения), мне хотелось в экстремальной ситуации реализовать этот найденный способ.
Писать я начал давно, задолго до времени, запечатленного в романе. Моя техника была связана с тем, что я учился одновременно писать и жить. Надо признать, что она оказалась техникой, а сначала я естественным образом сосуществовал с миром.

Так же я рисовал: у меня была техника рисунка без отрыва карандаша от бумаги. Тогда меня очень привлекал мир как таковой, привлекала Слава божия, то есть природа. Природа лица человеческого (я много делал портретов). Природа пейзажа, изгибы фрагментов реальности, которые привлекали мой глаз, и тогда я оставлял в покое свою руку. Брал лист и начинал сочетать глаз с листом — не отрывая карандаш от бумаги, зарисовывал мир. Это естественным образом сопровождало мою работу над текстом — я точно так же писал. Наблюдая, переживая время жизни, я это время жизни записывал.
Это была своеобразная техника проживания собственной жизни. Не запись потом, вечером или на следующий день, а запись во время происходящей жизни — в этом основа простой и по-своему сложной техники. По сути, ты перформанизируешь письмо. Ты переводишь его в перформанс. В телесное действие, в акт, у которого есть обратная сторона: ты не просто записываешь свою жизнь, ты делаешь запись неотъемлемой частью жизни.
Когда я понял, что дописался до чертиков, освоив эту технику, у меня за спиной осталось несколько новелл, повести, всякая другая литература. Первый роман был написан еще до армии и назывался «Черт-те что, или В бегах за убегающим временем». Эти были абсолютно юношеские тексты, но тут я пошел в армию — так случилось и так я захотел — и прожил там жизнь в режиме, о котором я попытался вам рассказать.
Эти записки долго лежали под спудом моей жизни — художественной, человеческой. Я принял их в себя во время солнечное затмение. Мой роман писался во время тотального солнечного затмения, о чем там вскользь упоминается. В 2008 году, если я не ошибаюсь, было еще одно значительное затмение, тогда я и решил вернуться к роману, завершить его. Мне помогла в этом Леда Тимофеева, моя подруга и помощник. Я диктовал, завершая тело текста, завершая работу над героем, над многими нюансами. Сохранив основной момент подлинной реальности, таким образом взошедшей в текст, которому я придал ему черты не нарративного, но завершенного корпуса.
Месседж текста вынесен в заглавие. Это сентиментальное произведение. Для меня это не простое слово — «сентиментализм», это целая традиция восприятия мира, особенно остро переживающаяся в последние времена. Все мы помним и знаем, как в юности удивительно открыты наши сенсоры восприятия природы и другого человека, не защищенные ни иронией, ни социальными контекстами, ни переживаниями, которые называются жизненным опытом — путами, которые накладываются на наши реакции самим процессом жизни. Опыт откровенного, обнаженного восприятия мира, наполнения наших сенсоров, пяти или шести (как у кого) чувств, которыми мы воспринимаем мир. То, с чем в процессе жизни мы все расстаемся, и чего нашему времени очень не хватает. Я решился в ответ на предложение прекрасного издательства «Бертельсманн» опубликовать этот роман, чтобы инсталлировать в общество этот способ восприятия. Ничем не защищенный способ тончайшего восприятия мира, свойственный каждому человеку. Нас всех Господь наделяет им в огромной и равной мере, но мы расстаемся в ним в процессе нашей жизни. Это та часть Священного сознания, которым мы наделены, и с которым нам приходится расставаться в процессе получения опыта.
Сегодня в художественном мире многие сигналы, магниты заставляют художника обращаться к политике, социально разнообразной иронии, к страстям, связанным с экономикой или с войной критериев. Художник постепенно удаляется с той территории, которая ему вручена судьбой и намерениями в юности. Той территории, где проживают чувства пластики, мастерство осязания и превращения в слово, в явление, в звук. Там, где проживает внутреннее внимание к совершенству Господнего мира. Это внутреннее внимание засоряется и отвлекается на какие-то другие страсти, вовлекается в другие приключения, не успевая забрать с собой самое себя в дальнейших войнах жизни. И тогда начинает уплощаться и нищать художественная составляющая нашей жизни, как бы истрачивается в иных страстях. Эта растрата необратима.
Если человек ушел с территории тонкого восприятия по причинам, вполне объяснимым с обыденной или социо-культурной точки зрения, он может уже никогда не вернуться туда, потому что сенсоры беспощадно одноразовы, их надо ежедневно кормить особого рода вниманием к развитию. Если это прекращается, они могут отмереть от голода.
Герой — Никита — человек, который ежедневно кормит самое себя. Этот опыт кормления происходит в сложной, не до конца известной в нашей стране многим людям ситуации, которую можно назвать брежневской армией. Она подзабыта, она похожа на все остальные армии мира, но в ней есть своеобразие — все-таки это имперская армия, в которой одновременно служит огромное количество национальностей, и все равны друг другу. Для зрелых мужчин, которые служили в те годы, чтение будет ностальгическим переживанием. Но для многих девушек, женщин, молодых людей, которые избежали этого опыта, книга может быть интересна как путешествие в неизведанное время, в экзотическое место. Все это никогда не повторится в той мере, в которой оно записано в тексте, а техника, о которой я в начале попытался намекнуть, позволяет запечатлеть реальность в той степени интенсивности, которая при помощи иного типа описаний не всегда получается даже у мастеров писательского дела.
Другой аспект текста — Священное сознание. Почему я называю книгу романом о праведном юноше? Это роман о потере Священного сознания. О постепенном выходе из-под его власти над душой, который всегда происходит в юности. Возможно, юность — и есть то время, когда мы теряем нашу праведность. Мы с ней расстаемся незаметно для самих себя. Мы не знаем, что Господь нас наделяет этой праведностью, а потом, в бурях жизни, она уходит от нас. Праведность может заместиться безразличием или жесткостью. Она может стать страстью и ненавистью. Она может подмениться самыми разными обстоятельствами и свойствами души. Но сама по себе, в ее гармоничном и единственно уникальном варианте, предназначенном той или иной душе, она больше не вернется в сознание, если не примет участие в становлении этого сознания Дух — что-то выделенное самим человеком, когда он сам обратится к себе и после особого рода штудий, серьезной и твердой работы в уже зрелом возрасте он не вернет своему сознанию те свойства, которые были потеряны.
О потере праведного сознания и рассказывает этот роман, кроме всего прочего

Читать
Презентация в Доме Книги
Расшифровка презентации в Доме Книги

Ольга Дыдыкина:

— Добрый вечер, уважаемые слушатели! Когда находишься в огромном книжном магазине, ощущаешь себя в безбрежном море, где можно найти книжку и для пользы, и для удовольствия, и для чего угодно. Хочется не утонуть и определить для себя трех спасительных китов, которые помогут в этом море ориентироваться.

Какие вообще есть книги на свете? Книги, которые помогают нам отвлечься от жизни, уйти в вымышленные миры (фантастика) или в вымышленные судьбы (мелодрама). Книжки, которые учат нас учиться и работать. В них мы тоже отчасти уходим от жизни, соприкасаясь с миром обучения.

А есть третья категория книг, которые я бы назвала книгами для жизни. О чем они? Каждый из нас родился, пришел в этот мир, задумывается над тем, как прожить в нем достойно. Каждый из нас думает, как набраться впечатлений, как выстроить свои отношения с окружающей средой, как создать образ героя нашего времени, учебник жизни. Мне думается, что книга, о которой мы сегодня говорим — из этой третьей категории.

Герой книги, Никита Ильин, молодой человек, попадающий в армию 35 лет назад, в 1980–1981 годах — но его образ удивительно созвучен дню сегодняшнему, где существует проблема героя времени. Пару лет назад было проведено социологическое исследование: разным людям, нашим современникам, был задан вопрос: «Кто такой — герой нашего времени?» Увы, собирательный портрет оставлял желать лучшего. Было сказано, что это человек, получивший сомнительное образование, откосивший от армии, не отличающийся высокими духовными запросами.

Такие герои как Никита Ильин нужны нашему времени, чтобы сформировать образ, достойный того, чтобы вдуматься в него, сделать выводы, позаимствовать его опыт. Родителям он нужен, чтобы задуматься над тем, как им воспитывать своих сыновей, которым предстоит служить в армии.

Вот такая преамбула, после которой я хочу рассказать, чему все-таки посвящена эта книга. Ее главный герой — молодой советский парень. Ему 21 год, его зовут Никита Ильин. Он из интеллигентной семьи, читает книги. Он гуманитарий, любит Чехова, Толстого, Шкловского.

Как и все советские парни, он попадает на срочную армейскую службу, и в одночасье мир его меняется. От Толстого и Чехова он попадает в казарму, где служат представители национальностей нашей тогдашней страны, поскольку «широка страна моя родная», и «единой семьей живут с давних пор 15 республик, 15 сестер». Там служат казахи, туркмены, татары, русские — многоголосый хор, не созвучный душевной жизни нашего героя.

Эти люди думают о том, как поесть, покурить, предаться праздному безделью. Конечно, нашему интеллигентному юноше тесно в этой среде. И возникает проблема выживания молодой души в среде, с которой нужно либо смириться, либо ее преодолеть, либо выстроить в ней свои отношения с людьми.

Существует всегдашняя армейская проблема — «деды», которые, отслужив чуть больше, чем ты, начинают тебя притеснять, ставить препоны, устраивать мелкие гадости. С этим надо как-то жить, и наш Никита Ильин вынужден выстраивать отношения и с сержантами Шугуровым и Дмитриевым, и с солдафонами, и с глупыми лейтенантами. Другая проблема — политзанятия в Советской Армии, отупляющая муштра идеологического плана, далекая от высоких идей, которые наш герой черпает с книгах Чехова, Толстого или Достоевского.

Опыт преодоления среды, возвышения над ней при отсутствии высокомерия и враждебности — это для молодого человека и есть опыт постижения себя. Ему все-таки удается соприкоснуться с этой средой и стать в ней своим человеком, найти друзей, единомышленников и, самое главное, осуществить давнюю мечту — заниматься творчеством.

Никита Ильин — не просто молодой солдатик, он поэт. Он хочет писать книги, снимать кино, у него много планов. В армейской среде заниматься умственной деятельностью сложно, но ему это удается.

Он ведет дневник, который ляжет в основу книги и который аккумулирует опыт молодой души, постигающей и свое внутреннее миросозерцание (потому что в молодости наши сенсоры, наши чувства открыты миру) и — в то же время — наблюдающей за окружающим миром.

Никита Ильин описывает своих друзей, лейтенантов, начальство. Каждую минуту он записывает опыт пробегающей жизни, который, как ему кажется, поможет ему создать творческие произведения, сделать важные выводы.

Его опыт рождает многоголосную симфонию текста: герой пишет о себе, но на орбиту его восприятия вовлекаются очень-очень разные герои. И в каждом человеке, будь-то там его подвыпивший приятель или отвратительный лейтенант Мартышка, который мучает его на плацу, наш герой видит что-то особенное, зорким творческим взглядом подмечая это и ежесекундно ведя тонкие наблюдения, которые потом позволят ему реализовать свой творческий потенциал.

Сослуживцы ревниво относятся к этому: «Что ты все время пишешь, Никита? Ты там меня описываешь? Ты сказку, что ли, сочиняешь? Что, такой умный?» И тем не менее, ткань жизни наших героев тщательно фиксируется и рождает произведение, которое легло в основу этой книги.

«В чем смысл жизни?» — спрашивает Никита своих друзей. Никто не может ответить на вопрос. Молодость так расточительна к времени и смыслам, что не привыкла задумываться о таких вещах. «Ну вот меня родили, я и живу», -обычно звучит в ответ. Или: «Закончится служба в армии, выйду я на дембель, женюсь, нарожаю детей, буду их воспитывать, посажу сад».

Размышляя обо всем этом, главный герой книги Никита пишет стихи. В этом произведении много стихов, они все по-своему замечательны, они и озорные, и подражательные нашим великим поэтам.

Мне полюбилось одно стихотворение, я его читаю на всех презентациях. Размышляя о том, как жить в этом мире, Никита держит в своем сознании образ одуванчика. Отцветая, он порождает множество зерен, которые могут прорасти и стать новыми растениями. Как и в человеческой жизни, зерна опыта и чужого стенания превращаются в новые сущности.

Одуванчик жил да жил,

Но однажды вспомнил,

Как когда-то он кружил

Волоском над полем.

И нашептывал ему

Непонятный ветер

«Слушай, судя по всему,

Смерти нет на свете.

Одуванчик, смерти нет,

Смерти нет на свете».

«Так, — сказал себе старик, —

Вот теперь я понял,

Что не зря свой храм воздвиг».

Так сказал и помер.

И дрожали волоски,

И шептал им ветер:

«Одуванчик, смерти нет.

Смерти нет на свете».

Это стихотворение Бориса Юхананова.

ЮХАНАНОВ Б.Ю.:

— Спасибо большое за отзыв об этой книге, такой подробный и добрый. Удивительное чувство — оказаться героем рецензии, осуществляемой в невероятно завершенном форматном стиле. Это взгляд, который я не надеялся встретить.

Этот текст написан очень давно. Когда я был совсем юным и тренировался в письме и в жизни, так случилось, что тренировка жизненная, свойственная юности, и тренировка в письме совпали. Акт совпадения оказался возможностью, которой я воспользовался.

В чем суть этого внутреннего перформанизированного, как сейчас можно сказать, тренинга? Ты берешь блокнотик — естественно, у тебя нет ни Интернета, ни даже магнитофона, — и начинаешь жить, одновременно записывая эту жизнь. Каждый человек это может делать, и каждым человеком это будет делаться по-своему.

Ты разговариваешь с человеком — происходит событие твоей жизни. Но в силу этого внутреннего тренинга, ни к чему тебя не обязывающего и ни к чему не ведущего, рожденного твоей интуицией, ты берешь и в блокнотике записываешь жизнь.

Возникает раздвоение (или измерение времени). Ты пишешь — и в то же время живешь. Тебя кто-то спрашивает — ты записываешь этот вопрос. Ты отвечаешь — ты записываешь свой ответ. Ты где-то оказался, поскольку ты успеваешь жить, и ты записываешь то, где ты оказался. На большой скорости, лишенной возможности паузы, свойственной литератору, ты должен описать то, что располагается вокруг тебя или вокруг чего располагаешься ты, твое сознание.

И ты совмещаешь внутреннее с внешним, с потоком необработанных твоей душой и твоим сознанием диалогов, происшествий, которые в реальной жизни очень разряженные, медленные, накапливаются не так, как в нарративе, связанным со стремительным сюжетом.

В рассказе все сжимается, в жизни — не так. Ты находишься в растворенном, практически опустошенном времени медленно созревающей жизни. Оно открывается тебе, и в ты понимаешь, что ты, собственно, его и записываешь — вот это самое время. При помощи блокнотика ты оказываешься вооруженным микроскопическим взглядом, ты получаешь смотровую площадку на собственную жизнь и на все, что проистекает вокруг тебя.

Возникает странный эффект: ты оказываешься одновременно живущим и в то же время находящимся на дистанции к жизни. И эта дистанция оказывается предметом, который ты изучаешь, и при помощи изучения которого ты развиваешься.

Еще в 70-е годы я обнаружил естественный для себя способ письма, не придавая этому особенного значения, не думая про себя, что «вот я стал литератором». Я не мог этого не делать, и потому этим занимался.

Одновременно я много рисовал. И рисование тоже сложилось в метод, который я назвал «Непрерывной линией». Тогда мне необходима была реальность, я был таким вампирчиком, который должен вытягивать из реальности ее свойства.

Мне тогда казалось, что тотальность мимезиса, эта необходимость связи — она и определяет художника. Исходя из этой своей уверенности, воспитанной временем, я впивался в жизнь. И, не отрываясь от лавочки, на которой сидели девушки, или от птицы, которая вдруг замерла по своим заботам или ожиданиям, от кота, который таится, пытаясь ее съесть, от лица человека, которого я рисовал, не отрывая карандаша от бумаги, постепенно тренируя руку к передаче зигзагов реальности без управления моим глазом.

Я лишался дистанции: я должен был слиться с миром, чтобы его рисовать. В одном случае я раздваивался, получая дистанцию в виде записей проживаемой жизни. А в другом случае я просто переставал жить и начинал рисовать эту самую жизнь.

Два этих крыла, которые в том юноше постепенно начинали созревать, рождали полет души, который выражался в наполненности художественной радостью проживания жизни, ничем не ангажированной и не имеющей никаких надежд.

Постепенно мой метод сложился. Я научился жить, записывая жизнь, и тогда мне стало необходимо экстремальное приключение. Мне показалось важным — так еще и жизнь складывалась — оказаться там, где мой метод позволит зафиксировать нечто, выходящее за пределы бытовой текучки.

Хотя внутри метода, внутри этого развлечения я обнаружил, что жизнь полна невероятных событий, мельчайших, где дрожание холодильника или мяуканье кота может оказаться огромным событием, как вирусы под микроскопом становятся глобальными как скалы. Такой глобализации подвергается жизнь при рассмотрении ее в описанном методе письма.

Так или иначе, я пошел в армию. Это был естественный путь для молодого человека, а с другой стороны, это было мое желание, и оно переживалось мной как художественно-концептуальная акция. Я пошел в обычную брежневскую армию, в ракетные войска. Я там оказался. И дальше, каждый день я записывал…

Это не дневник. Дневник — это жизнь, которая сотрясла сознание, потом оно отлежалось, а потрясение осталось, и человек записывает. Или это жизнь, которая уже прошла, и тогда при помощи воспоминания ты обращаешься к своему сознанию и создаешь текст, в котором фиксируешь прожитое. А здесь — запись одновременно с проживанием, совсем другой тип записи и другой образ письма, который из этого складывается.

Я прожил время, выделенное мне на опыт армии, и больше никогда не пользовался этим письмом. Никогда, потому что стиль, метод или тип создания текста в виде моего интереса там, в армии, завершился.

Кстати, в 1981 году, во время моей службы, было одно из многочисленных, но важных солнечных затмений. Прошло много времени и много метаморфоз случилось, как свойственно каждой человеческой жизни. В 2008 году опять было солнечное затмение. Я понял, что мне надо свои записи собрать и выпустить. Тогда я вместе с Ледой Тимофеевой, моей подругой и помощником — Леда здесь сидит, хочу ее поблагодарить — собрал, надиктовал рукопись, отредактировал, завершил как текст. Таким образом возникла эта книга.

В ней запечатлено художественного и человеческого приключение. Она не претендует на участие в гонке литературных вооружений. Это просто зафиксированный опыт письма и жизни, прожитой вместе с письмом. Ни в коем случае в нем нет претензий на литературное событие. Так я отношусь к этому тексту во всей своей откровенности.

После армии работа такого рода обращения с жизнью во мне не завершилась. Дальше, после армии, я поступил к Эфросу и Васильеву. Это был отдельный период моей жизни, когда мне пришлось развернуться с бритвой и на 180 градусов обрезать все коммуникации, чтобы полностью сосредоточиться, оказавшись внутри строгого монастыря профессионального обучения, и остановить жизнь по другой причине — чтобы освоить профессию.

Чтобы стать профессионалом, надо долгое время, а не в режиме воркшопов — работать с такими прекрасными мастерами, с гениями режиссуры и педагогики, как Анатолий Васильевич и Анатолий Александрович. Это гениальные педагоги, кроме того, великие режиссеры.

Внутри этой работы, внутри монастырей профессионализации, я ничего не писал, я только ставил и ставил работы с молодыми актерами, моими сокурсниками. Больше 300 отрывков. Мастера критиковали, ругали, я исправлял, делал опять. Они опять это ругали, я опять исправлял. Обычная академическая тотальность становления профессионала.

Приближалась перестройка, шел 1985 год. Я вырвался из академии, переполненный высосанным из своих мастеров профессионализмом, и обнаружил себя в реальной жизни упругим шариком, места которому не было. Шариком без места — как будто твердая рука прекрасного человека, идущего вдоль праздника собственной жизни, меня выпустила. И ниточка завертелась хвостом растерянного дракончика. С этой секунды мой хрупкий шарик, неубиваемый, неуничтожимый, как выяснилось, можно было колоть любого типа иглами, а он все равно не лопался. Этот шарик был заведен в то, что принято называть в советской культурологии андеграундом.

Там мне в руки попала видеокамера, и я опять ощутил призыв тренинга, идущий с 70-х годов. Я ощутил невероятную власть инструмента над собой. Я вдруг понял, что эта видеокамера — подарок цивилизации, притом что сам тренинг шел откуда-то из глубины времени.

Он был приветом исчезнувших традиций самовоспитания, когда ты умудряешься при помощи очень простых средств — карандаша, ручки и блокнотика — выйти на дистанцию к собственной жизни и научиться ее вспоминать по пути ее проживания. Это было несвойственным времени, в котором забытье осуществляется по жизни и является основной приметой этой самой жизни.

А здесь — видеокамера, которая фиксирует происходящую жизнь практически как твоя голова, потому что элементарное свойство этого самого инструмента — одновременно писать и звучащую речь жизни, и визуальный поток в их одновременности. Это одно и то же — звук и visio, что не свойственно кинокамере. И сам этот поток непрерывен.

Я начал непрерывно писать жизнь. Так я написал первую статью, эссе о свойствах видео в отличие от кинематографа, так и назвав ее — «У тебя в руках твоя голова». Таким образом я понял, что продолжаю писать свой роман (возьмем это слово в мерцающие кавычки).

Я продолжил писать роман, назвав его «Сумасшедший принц». Писался он матрицами. Конечно, был уже опыт спектакулярности, театрализации жизни (это не совсем одно и то же) — то есть переживания жизни как спектакля в духе Ги Дебора и подобных философов.

Но можно иначе сказать. Жизнь — она пульсирует игровым цветом, цветом игры. Она является игрой, счастливой или несчастной. Раз это игра, то она может принять в себя по закону «подобное к подобному» и другие игры, созданные не Творцом или природой, а человеком.

Тогда ты их прибавляешь к игре жизни, и возникает то, что должно оказаться на путях встречи с видеокамерой. Так возникало мое «медленное видео» и постепенно складывался видеороман, который я назвал «Сумасшедший принц», вкладывая в слово «принц» принцип отношения с жизнью. Сумасшедший принцип отношения с жизнью.

Этот сумасшедший принцип исследовался в 20 главах видеоромана, который является продолжением моей книги. И я хочу по законам структурирования взять его главы, монтажные листы, и их издать как вторую часть потока.

Когда видеокамера включается — это энергетический момент — возникает матрица, непрерывный поток: насколько у тебя хватает энергии жить в таком режиме. Потом она кончается, и ты понимаешь, что глава написана. Она в виде неотмонтированного мира складывается в арсеналы твоего архива. Дальше, ты возвращаешься к ней и делаешь вариации. Работаешь так, как я в 2008 году работал с потоком текста, набранного в армии, в подлинном и непрерывном режиме армейской жизни.

Потом видеороман закончился, и я понял, что исчерпал этот образ письма уже и в видеоромане, написав 20 глав. А дальше я стал вести дневник, назвав его «Роман-дневник», и это совсем другая история.

Второй аспект этого простого приключения обычной жизни человека, в том, что все люди имеют такие переживания. Они обращаются с собой сходным образом, просто не выражают это в письме или в съемке. Но в самой жизни процессы спрятаны и происходят.

Связано это с тем, что я называю «неосентиментализм» (новый сентиментализм). Мне кажется важным сентиментальное намерение сознания по отношению к самому себе — а, значит, и к тому, что окружает сознание к миру, поскольку мир не воспринимается без сознания. Какое имеешь сознание, такой и мир вокруг тебя; это все понимают и знают.

В юности мы наделены удивительным сенсорным космосом. Мы потрясающим образом контактны с тем, что принято называть славой божией или с природой. Мудрецы природу так называют — «слава божия». Мы контактны с тем, как дрожит ветка на ветру, с ветром, с птицей, с пейзажем. Подобное к подобному — все это внутри нас. Наши чувства и есть пейзаж, который нас окружает.

Мы невероятным образом остро принимаем окружающий нас мир, наполненный чувствами и свойствами. Эта открытость миру является основой того, что я называю новым сентиментализмом. Способ письма, способ говорения об этом, способ излучения и выращивание сенсоров, как мне представляется, потерян в нашем времени.

Что-то происходит со временем — он чем-то стал замещаться: новыми технологиями, сидением дома перед компьютером. И тогда слава божия начинает мерцать в волнах дигитального космоса. Или он может замещаться ангажементами сознания, устремленного в политику или в социокультурные войны.

Если ты оказываешься на реальной войне, твои сенсоры распахиваются и раскрепощаются. Но если ты — участник виртуальной войны, не той, в которой жизнь и смерть подвержены реальному измерению, а виртуальной -она уничтожает сенсоры.

Две войны, два мира, два способа переживания мира. Один уходит в идеи, в концепты, начинает тщательным образом изготавливать из человека орудие участия в обществе. Другой, парадоксально, — именно мир войны, но реальной войны, распахивает сенсоры как горячая вода, в которой долго лежит тело моющегося человека, и у него раскрываются все поры кожи. Вот так война или сама по себе жизнь раскрывает поры нашей души, открывая возможность для сентиментального контакта с миром в духе того, на что я пытаюсь намекнуть. Человек заново обретает возможность дышать и предоставляет эту возможность своим чувствам, своему сознанию целиком.

Завершая странную и ни к чему не обязывающую вас речь, я хочу сказать, что здесь и располагается праведность человека — когда он начинает дышать вместе со славой божией в пандан, раскрывая поры своей души — и он начинает различать свою праведность, которая в нем пребывает изначально. Дальше, уходя из-под власти раскрытых пор жизни, человек ее теряет и постепенно с ней расстается под воздействием катаклизмов, которые переживает его душа, под воздействием страстей, в которые уводит его реальная жизнь, и без которых жизнь не может состояться.

Эти перипетии в жизни назначены и необходимы. Праведность по необходимости изливается в юности, мы можем сохранить ее в тексте, в картине, в действиях юной души. А потом она исчезает, уходит на время или навсегда из тела и сознания (или из тела сознания). И дальше — тяжкий труд ее возвращения, который уже не дар, но труд. Ради этого труда, возможно, мы и рождаемся.

Роман «Моментальные записки сентиментального солдатика» (солдатика жизни и солдатика по жизни) — это рассказ о том, как праведность уходит из души. В этом смысле он фатален, если не сказать трагичен. Это рассказ о потере праведности, неотвратимой и необходимой на путях развития человека.

Вот что я мог бы добавить к вашему прекрасному комментарию. И спасибо вам, что вы послушали и пришли сюда.

Читать
Вопросы зала

ВОПРОС ИЗ ЗАЛА:

– На обложке книги присутствует дракон. Что он означает?

ЮХАНАНОВ Б.Ю.:

– Это не дракон, а дракончик. Не Георгий Победоносец, убивающий дракона, а некий воин, который дружит с дракончиком. Что-то обратное этой великой мифологии.

Дракончик – один из миражных, фантазийных героев Никиты, центрального персонажа текста. Он является ему в самый сложный момент жизни как особого рода сумасшествие, как возможность выйти за пределы реальности, когда она становится почти непереносимой.

Хотя ничего особенно непереносимого там нет. Это не записки Солженицына или людей, которые совершали подлинно экстремальные стражданья. Нет, это экстрим жизни, выделенный на каждого человека – просто служить в армии. Это даже не тюрьма, не пытки.

Я хотел бы подчеркнуть, что это норма, рассказ о нормальном человеке, поэтому когда он периодически становится ненормальным, как бы сумасшедшим – возникает дракончик. Этот дракончик существует во всех сказках, и у каждого человека есть свои дракончики.

Он с ним начинает там общаться, и дракончик его выручает. Это способность души выделять миражи, при помощи которых можно продолжать душевную жизнь, а не становиться равнодушным человеком.

ДЫДЫКИНА О.:

– Хотела бы еще два слова про дракончика добавить. Быть может, я слишком культурологично трактую, но мне кажется, что дракончик – это чудесный помощник. Когда солдаты зимой работают на морозе, руки у них прилипают к холодному металлу. Им тяжело. И появляется персонаж, который дает им дополнительные портянки и просто облегчают жизнь.

«Так, может быть, еще и покурить достанешь?» – спрашивает герой. И дракончик волшебным образом достает пачку сигарет, которая на морозе –как капля тепла. Все, что надо в этот момент.

Этот чудесный помощник меня лично наводит на мысль о том, что автор  говорит о наличии у солдатика ангела-хранителя.

ЮХАНАНОВ Б.Ю.:

– Дело в том, что сам Никита на самом деле и есть ангел. И если ангелу тоже требуется ангел-хранитель – это интересно…

ВОПРОС ИЗ ЗАЛА:

– Борис Юрьевич, я поняла, что вы – человек самодостаточный. Многие люди в себе разобраться не могут и хотят услышать от человека, который все про себя знает, какие-то пути. А как достичь того, чтобы быть уверенным в себе и самодостаточным в духовном смысле?

Но вопрос у меня будет немножко другой. Поскольку вы занимаетесь режиссурой, задумываетесь ли вы, насколько это будет интересно, не потеряют ли люди время, придя на ваш спектакль? Вынесут они что-то из этого или просто потеряют время вместо того, чтобы прочитать море книжек и приблизиться к себе, стать самодостаточным?

ЮХАНАНОВ Б.Ю.:

– У вас два вопроса. Первый – про самодостаточность. Знаете, я не отношусь к людям самодостаточным. Я вообще пугаюсь самодостаточных людей. Для меня человек – это всегдашнее сомнение, боль, радость. Сомнение в том, что он вообще что-либо знает. Такой нам выделен удел. И в этом смысле мы не капсулы, и, тем более, не пули, при помощи которых осуществляется война людей с людьми или душ с душами. Мы – живые, полные противоречия существа, каждый раз изменяющиеся так, что кажется, ты начинаешь заново жить. И в этом смысле мы очень друг на друга похожи, и никакого учительского пьедестала занимать не стоит, ибо это фикция. Так же и театр. Театр рождается в боли и сомнениях.

Мы живем не для того, чтобы указать путь другим. Мы живем, потому что Творец наделил нас даром жизни или испытанием дара. Точно так же и театр. Он рождается как дар, как стих или книга, по необходимости множества людей, объединившихся вместе, чтобы отразиться, отблагодарить за данный им дар. Ты не становишься задумчивым Домом культуры, или магазином, или сферой по оказанию услуг населению, в котором ты должен как коммерсант обеспечить человека благами, за которые он платит деньги.

Театр не располагается в сфере обслуживания, которая прекрасна, замечательна, требует своей ответственности и своей тщательности. В этом смысле нельзя Божий дар называть сферой обслуживания. Я бы не решился.

Когда люди решаются так относиться к нему, я удивляюсь. Возможно, это связано с опытом, который еще не открылся мне, или с опытом, который не открылся этим людям.

Театр для меня является территорией борьбы, территорией благодарности за дар, которым Творец наделяет людей, им занимающимися.

Я не хочу управлять восприятием людей. Это неправильно для художника театра.

ВОПРОС ИЗ ЗАЛА:

– Я не имела в виду, что театр – есть обслуживание или духовное оплодотворение тех людей, которые недополучили что-то в книгах. Коль вы говорите, что это дар Божий, то вы все-таки претендуете на то, что заниматься этим – это есть определенная избранность Божья.

ЮХАНАНОВ Б.Ю.:

– Заниматься этим может каждый. Я смотрю, как солнце светит на Землю… Вы представляете, пришел большой такой баобаб, выступил и сказал: «Ну понятно, что не каждый же получает столько солнечного света. Только я – большой баобаб».

Есть такой мидраш, когда Давид закончил Книгу Псалмов, он сказал: «Господи, есть ли кто-нибудь еще, кто так тебе послужил?» Тогда встала лягушка и сказала: «Ты знаешь, Давид, не зазнавайся. Я одним своим существованием доказываю величие Творца больше, чем ты всей своей книжкой».

ВОПРОС ИЗ ЗАЛА:

– Но не каждый же ставит спектакли, на которые покупают люди билеты и приходят. Что вам сегодня есть сказать такого необычного, что другие не могут сказать?

ЮХАНАНОВ Б.Ю.:

– Когда ты благодаришь Творца за то, что он дал тебе дар, который ты ощущаешь всей своей жизнью – ты же не задумываешься над тем: а как другие благодарят, а ты благодаришь его лучше других или нет? Ты радуешься, что есть и другие, которые благодарят. Благодарствие сливается в общий хор.

Возможно, зритель приходит, чтобы тоже поблагодарить? Его отклик я всегда воспринимаю: ругают меня, хвалят. Всегда болезненно, когда тебя оскорбляют, ругают, топчут. Но в конечном итоге я отношусь к этому не оскорбляясь, а радуясь тому, что люди отреагировали.

ВОПРОС ИЗ ЗАЛА:

– А как вы к критике относитесь?

ЮХАНАНОВ Б.Ю.:

– С огромным, невероятным вниманием, как к младенцам, потому что письма критики – это младенцы в люльке. Они вопят, писаются, какаются. Младенец – это время. Критик выражает время.

Ты смотришь и говоришь: «Баю, баюшки-баю, не ложися на краю», – его вытираешь, пеленочки подкладываешь. Он писается, какается, толкает тебя ножкой, говорит: «Плохо ты сделал! Плохо-плохо!» Что не так я сделал?.. Сосочку подам. То есть, я к критике отношусь как к младенцу. Это принцип фундаментального инфантилизма, которым наполнено время. И вся критика, все ссоры министерства с критиками, критиков с министерствами – все это толчки младенцев в общей палате ращения нашего чудесного мира.

ВОПРОС ИЗ ЗАЛА:

– Скажите, а режиссер обязан говорить правду?

ЮХАНАНОВ Б.Ю.:

– Кому, младенцу? Какая правда? Младенцу нужна сосочка, ему нужно то-се. А режиссер, как мама, обязан следить за жизнью младенца.

ВОПРОС ИЗ ЗАЛА:

– Сейчас уже не о критике идет речь, а о том, когда вы выходите на Суд Божий…

ЮХАНАНОВ Б.Ю.:

– На Суд Божий нельзя выходить, он творится каждую секунду, что бы ты ни делал.

ВОПРОС ИЗ ЗАЛА:

– Но зритель приходит и получает впечатления, либо не получает. У него происходит что-то или не происходит, выходит он равнодушный или не выходит.

ЮХАНАНОВ Б.Ю.:

– Тут самое главное – не вмешиваться, не манипулировать. Надо стараться избежать манипуляций. Режиссура – это не искусство манипуляций. Искусство манипуляций – это маркетинговый труд, это труд купца, труд человека, которому надо продать продукт.

Но, как известно из потрясающей формулы Александра Сергеевича Пушкина, «не продается вдохновение». Получается, что только рукопись можно продать, а вдохновение, которого ему Творец послал много, продать нельзя. Жить трудно художнику – вдохновение не продается, вот в чем беда. Он не про то, что он не может не творить, а про то, что оно не продается. А рукопись только и можно, что продать. И это очень печальное, очень зрелое восклицание человека, распознавшего природу происходящих с художником процессов.

ВОПРОС ИЗ ЗАЛА:

– Все гениальное – просто, да?

ЮХАНАНОВ Б.Ю.:

– В первую очередь сама эта фраза… Но простота – хуже воровства. И если это объединить, то получается, что все гениальное – хуже воровства.

Криминальное отношение к гению, что правильно. Я иногда играл в такую игру – объединял пословицы, и получался просто черный роман. Страшные истории вскрывались о целом ряде категорий, казалось бы, выявленных человечеством и распознанных. Надо учиться и учиться жить именно у поговорок и пословиц – прямо и неприкосновенно.

ВОПРОС ИЗ ЗАЛА:

– Борис Юрьевич, и тем не менее «простота – хуже воровства» – это ужасно. Вы когда сказали эту фразу, я обиделась и оскорбилась. Потому что не могу представить, как можно воровство подставить под знаком равенства с простотой.

ЮХАНАНОВ Б.Ю.:

– А вы знаете, как Пастернак говорил: «Нельзя не впасть к концу как в ересь в неслыханную простоту», – если я не ошибаюсь. Он как раз – про это. Он поэтому и говорит, что простота – это ересь.

ВОПРОС ИЗ ЗАЛА:

– Я про гениальное, про простоту, которая гениальна, как у Моцарта. Мне нравится, когда я выхожу с очень хорошего спектакля и себе говорю: «Боже мой, какой прекрасный режиссер! Вот всегда понятно, чего он хочет». Вот эта простота – всегда понятно, что он хочет сказать.

ЮХАНАНОВ Б.Ю.:

– Вы в спектакле ищете, что хочет сказать режиссер? Так лучше ему позвонить и спросить, что он сказать хочет, он вам скажет. Ведь художник – это не младенец. Когда мы склоняемся над младенцем, пытаемся услышать, что он сказать хочет, о чем попросить – это материнство или забота нянечки. И мы понимать начинаем: «Вот, ему нужна соска. Он описался. Ему надо поесть». Это инстинкт зверя, инстинкт животного, высокий инстинкт материнства.

Можно ли вот так инстинктивно относиться к искусству театра? Приходить и так заботиться о режиссере, как о младенце, что он, собственно, хотел сказать? «Вот, слава Богу, понял. Ну как просто и хорошо!» – так тоже можно относиться к театру. Это материнское отношение. Я его приветствую.

В условиях такого ухаживания и вскармливания простота очень важна. И ее не может не быть, потому что младенец не наделен сложностью. Но дальше он начинает расти, тянуться к свету солнечному, то есть к Творцу. Мудрецы, которые по отношению к нам являются практически творцами, говорят, что всю жизнь, приникая к Творцу, надо помнить о том, что ты его до конца не понял.

А гениальность – это демонизм. Если вы почитаете воспоминания Эккермана о Гете, то вы увидите там прямое определение. Гете же был ясновидящий человек, впитчивый к миру духовно, а не душевно. И вот он рассказывает о неком демоне, который его сопровождал всю жизнь. А простота демона обманчива.

Демонизм – это не плохо, не хорошо, это просто определенная сила в литературе. Она обманчивая, простота. Не так-то и прост, и не так-то уж неправ народный разум, когда говорит, что простота хуже воровства, и все гениальное – просто.

Но «все гениальное – просто» – не сказано народом, это не народная фраза, это фраза культурная. Очевидно, что народ не стал бы говорить про гения вообще, он про гениев не рассуждает. Про гениев рассуждают гении или зрители театральные, но не народ. Для народа нет в принципе такого предмета обсуждения. Для него есть воровство и простота. «Все гениальное – просто» – это комическое, почти карикатурное высказывание. И я не стал бы приникать к нему как к истине или в надежде на то, что там откроется какая-то глубина.

Простенькая фраза, по сути, ничего не означающая. Скорее, утверждающая правила для КПП (контрольно-пропускной пункт). Этих КПП пребывает в наше время слишком много под видом определенных правил. И они смотрят: «Так, просто? Гениально. Просто? Гениально. Ах, непросто – негениально».

ВОПРОС ИЗ ЗАЛА:

– Вы очень здорово сказали о своих педагогах, что они – гении режиссуры, о Эфросе и о Васильеве.

ЮХАНАНОВ Б.Ю.:

– А я их не считаю простыми. Я их считаю вполне демоническими существами. Они часто во мне просыпаются.

ВОПРОС ИЗ ЗАЛА:

– Скажите, насколько текст претерпел изменения, когда вы вернулись к нему в 2008 году? Была ли вам уже тогда ясна эта центральная идея о потере праведности?

ЮХАНАНОВ Б.Ю.:

– Как интенция – нет. Тогда я просто проживал и писал. А вот уже потом, в 2008-м, перечитав этот текст, я понял, что уже получил дистанцию к этому юноше, и передо мной совсем другой человек. Время дало возможность, перечитывая юношеский текст, увидеть – а что там происходит?

Я так не формулировал для себя, когда писал, я писал без какого-либо концептуального желания оформить идеи в тексте. Мне даже в голову это не приходило. Но потом с 2008 года я ясно различал и подтвердил этот момент – но не изменением мира, а за счет сложной работы по редакции текста с точки зрения всех имен отчуждения героя.

Это была внутренняя работа, и, наверное, не стоит о ней подробно рассказывать. За превращением записок в текст стоит много операций, от синтаксиса до понятийных вещей.

ВОПРОС ИЗ ЗАЛА:

– Борис Юрьевич, передо мной интересная книга, она мне понравилась. Я также служил, как и вы, но служба у меня была немножко другой: служба была через 6 по 6. Это значит, что вы 6 часов отдыхаете, и 6 часов находитесь на службе, на установке, которая ведет радиоперехваты, слежку за самолетами. У нас времени не было, не было охраны, мы сами охраняли свою часть – служил я на Чукотке.

Но не в этом дело. Книжка сама ложится на сценарий. Вы задумывались о том, чтобы написать этот сценарий?

ЮХАНАНОВ Б.Ю.:

– Не скрою, я про это думал, но думал, когда писал. Я хотел записать плоть жизни, чтобы потом ее использовать. И это там есть: «Если бы я снимал фильм…» – и дальше идет взгляд оператора, рыбы, которая смотрит по-своему.

Мне предлагал один мой товарищ, ныне покойный, сделать из этого сценарий. Потом он умер, и мне тогда было не до того.

А сейчас (и в этом нет нарциссического настроения, потому что там совсем уже не я сегодняшний) я могу оценить, что – да, в этом есть потенциал. И мне радостно, что вы это мне посоветовали.

Читать