Малая сцена
Идиотология
Учение об идиотских основах души.
По роману Фёдора Достоевского «Идиот»
Автор инсценировки и режиссер
Сценография и костюмы
Художник по свету
Алексей Ковальчук
Композитор
Денис Хоров
Хореограф
Ася Андрианова
Линейный продюсер
Анастасия Щюрова
2 часа 20 минут


Премьера состоялась 10 декабря 2016 года


В основе дебютного спектакля Клима Козинского композиция из двух текстов: романа Фёдора Достоевского «Идиот» и философского труда предшественника классической немецкой философии Готфрида Лейбница «Монадология» (1714).

В своем трактате Лейбниц формирует модель идеального мира, в центре которого располагается душа или ее более простая форма – монада. Постигая этот мир при помощи разума, душа развивается и постепенно восходит к своему Творцу. Но ни одна философская догма не способна ухватить мир при помощи своих идей: пытаясь овладеть жизнью, она разрушает ее. Душа не может воплотить свою мечту о жизни, но и не может отказаться от идеального знания о ней.  Столкновение идей и реальности порождает войну, которая охватывает весь мир.


Князь Мышкин очарован идеей объединить два мира: мир божественного закона и мир земной. Сложно сказать, является ли князь носителем дара гениальности или это болезнь, слепость души, «идиотизм». Князь Мышкин совершает попытку изменить природу вещей, пробудить воспоминание души о своих божественных принципах, но не из храма (ведь он не священник, он светский человек), а изнутри самой жизни, тем самым нарушая естественный ход вещей. Мир вокруг него начинает рассыпаться.


Текст Лейбница в спектакле напрямую не звучит, но вплетен в музыкальную структуру спектакля, как тема. Так поверх одного узора – сюжетных перипетий романа Достоевского – плетется другой, из мира философских идей и перевертышей. Библия, которую держит в руках Аглая Епанчина, оказывается простой телефонной книжкой.  Символически путешествие души, из темного, «закатного» состояния переходящей в анилиновую ажиотацию и, наконец, в ровное состояние, отражено монохромной, отсылающей к живописи Рене Магритта, сценографией.


Стоимость билетов: от 1000 до 3000 руб.


18+

В ролях

Князь Лев Николаевич Мышкин: Павел Кравец
Парфён Семёнович Рогожин: Денис Бургазлиев (МХТ им. А.П.Чехова)
Настасья Филипповна Барашкова: Елена Морозова
Аглая Ивановна Епанчина: Анна Даукаева
Лукьян Тимофеевич Лебедев: з.а. РФ Олег Бажанов
Евгений Павлович Радомский: Евгений Самарин
Людоед: Ася Андрианова/Алена Шутова
Трейлер I
Клим Козинский:

«Достоевский не писал свои тексты для театра, он писал романы для чтения. Имея в виду практику мирового театра в обращении с текстом, можно не обратить внимания на такой пустяк. Но для меня это стало точкой отсчета. Любая крупная драматургия изначально хранит в себе диалог, направленный к игре. Драма хочет быть разыгранной. Но не любой текст к этому стремится. Существо литературы и существо театра изначально расположены в жесточайшем конфликте. Известны два способа выхода из него: либо игра расщепляет литературу и за счет художественного напряжения создает новый, «театральный» текст, либо литература подчиняет себе театр, превращая его в систему ссылок на первоисточник. Я подумал: а если вместо того, чтобы пытаться при помощи одной системы подчинить другую, попробовать их поставить друг перед другом и рассмотреть друг друга. Я сразу покинул театр, в котором кто-то кому-то должен почему-то верить, и одновременно ушел из-под литературоцентрической системы, которая чрезвычайно строптива и нуждается в сухом деликатном обслуживании. Это попытка не срастить театр и литературу, но разделить их, и при помощи этого умножить».

Клим Козинский – режиссер, автор инсценировки
Окончил Киевский национальный университет театра, кино и телевидения им. И. К. Карпенко-Карого по специальности «кинорежиссура» и Мастерскую Индивидуальной Режиссуры Бориса Юхананова. Работал ассистентом режиссера на спектаклях «Вакханки» (режиссер Теодорос Терзопулос, Электротеатр Станиславский), «Сверлийцы». Эпизод 1 (режиссер Борис Юхананов, Электротеатр Станиславский), «Человеческое использование человеческих существ» (режиссер Ромео Кастеллуччи, Электротеатр Станиславский). Автор короткометражных кино- и видеофильмов, сценарист.
Анастасия Нефёдова – художник
Главный художник Электротеатра Станиславский. Окончила постановочный факультет Школы-студии МХАТ. Проходила стажировку в Staatstheater (Штутгарт, Германия). Работала в кино (с режиссерами И. Дыховичным, М. Вайсбергом, А. Дулерайном, Д. Брэдшоу и др.) и на телевидении. Автор более 350 костюмов к спектаклю-трилогии Бориса Юхананова «Синяя птица»; лауреат премии «Золотая Маска» в номинации «Лучший художник по костюмам в музыкальном театре» за оперный сериал «Сверлийцы». Художник по костюмам спектакля «Психоз» Александра Зельдовича и арт-группы AES+F и других проектов. Совместно с бюро Wowhaus и художником Юрием Хариковым участвовала в создании интерьеров Электротеатра Станиславский. Преподает в киношколе «Cinemotion» и в Мастерской Индивидуальной Режиссуры.
Алексей Ковальчук – художник по свету

Режиссер театра и кино. Работал на кино- и телевизионных проектах. Окончил Мастерскую Индивидуальной Режиссуры Бориса Юхананова. Режиссер-постановщик фильма «Владимир Великий», театрального проекта «Электрокабаре. Опыты путешествий во времени. Вертинский и другие».

Ася Андрианова – хореограф
Актриса пластической группы Электротеатра Станиславский.

Окончила хореографический факультет Московского государственного университета культуры и искусств (кафедра танцев народов мира и современной хореографии). Автор постановок и перформансов (совместно с музыкантами, поэтами, художниками Сергеем Летовым, Виктором Николаевым и др.), реализованных на разных площадках Москвы: КЦ «ДОМ», «Пустые холмы», Московский дом композиторов и др. Среди них проекты: «Радуга с изнанки» (Фестиваль молодых хореографов, «Каннон Данс», Санкт-Петербург), выставка Владимира Луповского «Интровертный танец», перформанс «Иллюзион» (FABRIKA).

Играет в спектакле «Синяя птица» режиссера Бориса Юхананова (Электротеатр Станиславский).

Денис Хоров – композитор

Аспирант Московской государственной консерватории (МГК) им. П. И. Чайковского. Участник импровизационной группы Кu-Кu Group, музыкальных проектов «Другое пространство», «Трудности перевода», «Незначительная музыка», композиторской лаборатории в Центре им. Вс. Мейерхольда.
Автор оперы «Снегурочка» (режиссер Денис Азаров, «Боярские палаты СТД РФ», 2015). Музыка исполняется такими ансамблями как МАСМ, Студия новой музыки при МГК им. П. И. Чайковского, Nostri Temporis, eNsemble и др. 
Куратор междисциплинарных проектов на базе лаборатории «Scriabin Lab» при Центре культурных инноваций «Дом Скрябина».

Радость жизни во время смерти. О спектакле Клима Козинского «Идиотология» в Электротеатре


30 апреля 2017 года
Леда Тимофеева
Syg.ma


Прозорливый народ сказал, перед смертью не надышишься. Вот это «перед смертью не надышишься» — один из лейтмотивов, в который, как в холодную воду, окунает Клим Козинский зрителя в своем спектакле «Идиотология». Это одно из самых странных высказываний о смерти, о сознании, которое осознает свою смерть. И в прямом и в переносном смысле.


Режиссер рассказывал в одном из интервью, что здесь, в этой работе его занимает размышление Достоевского об отрубленной голове, которая еще какое-то время продолжает осознавать, жить. Что видит этот человек, перешагнувший, переступивший? И вот этот подпольный, макабрический страх «Идиотология» рассказывает нестрашно. С ангелической невозмутимостью.


Главный ангел в этой невозмутимости — Рене Магритт. Его цветопись и таинственная образность — важные элементы сценографии Анастасии Нефедовой. Магриттовский сюр вписан в структуру действия, он досказывает, дополняет иносказательность, которую, похоже, Клим Козинский выбрал как художественную стратегию для «Идиотологии». Он скользит по выбранным фрагментам романа Достоевского как по собственной речи, или как по «Монадалогии» Лейбница. Актеры тоже будто бы ускользают от текста: не играют драму, трагедию, не обостряют конфликты — они играют философию. Ускользают, но отнюдь не игнорируют.


Здесь все не то, чем кажется. Здесь даже почти святая Настасья Филипповна (Елена Морозова) и какой-то распростертый в своих слабостях Рогожин (Денис Бургазлиев) мнятся как египетские Исида с Осирисом, как мастера некой церемонии восхождения. Их костюмы изобилуют изображениями тараканообразных насекомых (у Рогожина на сюртуке вышит скарабей), что только подчеркивает какой-то ритуальный символизм.


Так развивается в своей логике первый акт… пока не разрезается в его финале изумрудный магриттовский газон, пока его не вывернут на кровавую изнанку, обнажив рану… Потому что во втором акте — все они приговорены.


Здесь есть какая-то небрежная рафинированность — в этом взгляде назад в стремительно проносящийся текст жизни. Как исповедь после проповеди. Ну если утрировать композицию — спектакль начинается с проповеди, прекрасной, распевной тирады про время, про мир и про жизнь в исполнении Олега Бажанова и заканчивается исповедью гаснущего человека. Эту исповедь здесь играет какой-то совершенно преображенный Павел Кравец, из кафкианской фатальности рассказывающий о том, как продлить восхождение на Голгофу.


«Идиотология» распахивается в финале. Знаменитый чаплиновский и магриттовский котелок вместе с Мышкиным Кравеца замыкаются в полоску света как в рамку кинопленки (художник по свету Алексей Ковальчук). В телефонной будке — метонимическом знаке связи и контакта — что-то свое бормочет вечность.


«Идиотология» Клима Козинского глубоко метит. Она открывается зрителю через расстояние, отложенное осознание воспринятого. На этапе уже отрезанной головы, когда ты понимаешь, что велики дела твои и от одной твоей жизни зависит судьба мира. Такого же хрупкого как и та монада у души. Радость жизни.

16 главных камерных спектаклей 2016 года
18 января 2017
Вадим Рутковский
Сoolconnections.ru


<...>Филигранный режиссерский дебют ученика Бориса Юхананова с Павлом Кравцом в роли князя Мышкина и приглашенной звездой – артистом МХТ Денисом Бургазлиевым – в роли Рогожина. Точность инсценировки определяет и кропотливая работа с текстом (Козинский монтирует тщательно отобранные фрагменты и ловко жонглирует ими, в одной из сцен, например, доверяя огненной Елене Морозовой – в роли, понятное дело, Настасьи Филипповны – реплики всех фигурантов скандального эпизода с бросанием денег в камин), и меткая сценография (главного художника Электротеатра Анастасии Нефёдовой).<...>

Без головы: "Идиотология" по Ф.Достоевскому в Электротеатре Станиславский


13 декабря 2016 года
Вячеслав Шадронов


Новость о том, что в "Ленкоме" снимают с репертуара богомоловского "Князя", по времени совпала с выпуском премьеры "Идиотологии" в "Электротеатре", и, неудивительно, получила куда больший резонанс, однако как ни частил бы "Электротеатр" с премьерами, которые, особенно на новой сцене, идут сплошной чередой и посмотреть все нет физической возможности, но коль скоро сезон "Идиотологии", стартовавший год назад, похоже, пролонгируется, мне как раз "Идиотологию" увидеть было важно. В "Идиотологии" текст используется аутентичный, из романа Достоевского практически дословно, но, во-первых, фрагментарно (и в отличие от "Князя", где присутствует пусть и переосмысленный режиссером, не вполне соответствующий букве первоисточника, но связный сюжет, "Идиотология" свободна от всякой повествовательности, ее композиция принципиально мозаична), а во-вторых, где-то невнятно, гомеопатически разбавленный "Монадологией" Лейбница, от которой сложносочиненному названию спектакля формально досталась вторая половина.


По крайней мере, Лейбниц в качестве невольного "соавтора" Достоевского заявлен официально, хотя признаться, четко проследить взаимодействие романной и философской линий, ну или хотя бы сконцентрироваться на добавках из Лейбница, мне лично не до конца удалось - то ли я оказался недостаточно внимательным и благодарным зрителем, то ли режиссер не всегда столь же последователен в реализации своего замысла по факту, сколь на словах, декларируя его посредством не спектакля, но программки, что всегда подозрительно.


Вообще юханановская школа - а Козимский, разумеется, питомец "Мастерской индивидуальной режиссуры", и его постановка осуществлена в рамках мегапроекта "Золотой осел" - прослеживается, помимо специфической стилистики собственно спектакля и особенностей подхода режиссера к литературному материалу, еще и в сопроводительных комментариях к спектаклю, в предуведомлениях, объяснениях, толкованиях, с коими можно ознакомиться заранее или после просмотра - вот только, как это нередко бывает, они скорее вносят сумятицу в мысли и несколько портят впечатление, нежели уточняют, проясняют его и помогают понять режиссерскую задумку. Так, например, Козимский заявляет - по крайней мере в программке можно прочитать - следующее: "Князь Мышкин очарован идеей объединить два мира: мир божественного закона и мир земной. Сложно сказать, является ли князь носителем дара гениальности или это болезнь, слепость души, "идиотизм". Князь Мышкин совершает попытку изменить природу вещей, пробудить воспоминание души о своих божественных принципах, но не из храма (ведь не священник, он светский человек), а изнутри самой жизни, тем самым нарушая естественный ход вещей. Мир вокруг него начинает рассыпаться".


Стилистический источник вдохновения текста угадывается "с трех нот", в действительности же "начинает рассыпаться" сам спектакль, причем с самых первых минут. Ну то есть он таким и задуман - составленным из эпизодов, этюдов, фантазий на тему. Начиная с того, что на искусственном газоне в прологе первого акта лежит девушка в зеленом костюме - такие носят аниматоры в супермаркетах, но соотносясь с программкой, можно предположить, что этот персонаж и есть "людоед": видимо, фантастическое чудовище "съело" девушку? Ну и ладно, потому что в спектакле остались две отличные женские роли - Настасья Филипповна и Аглая Ивановна. Елена Морозова в рыжем парике по моде скорее 18-го века, Анна Даукаева в очках и черном длинном каре в духе середины века 20-го - словно красная и черная королевы. Дуэт у них будет только после антракта, и в нем, надо признать, "черная" проигрывает "красной" по остроте и выразительности, но сцены Морозовой с Рогожиным (Денис Бургазлиев) в первом действии и с князем Мышкиным (Павел Кравец) во втором сами по себе, как отдельно взятые "скетчи" - великолепны, и сцена Мышкина с Аглаей во втором действии тоже.


Режиссер находит точные, сдержанные, ироничные интонации, позволяющие исполнителям отстраниться от хрестоматийного текста, не теряя окончательно связь с персонажами - получается временами весело, занятно; временами нудновато, натужно, искусственно. У актрис лучше, у актеров хуже, хотя Павел Кравец и Денис Бургазлиев очень стараются, да и благодаря костюмам Анастасии Нефедовой (я только никак не могу понять: в "Электротеатре" универсальный, единый на все проекты безразмерный гардероб, или наряды изготавливаются для каждой из бесчисленных премьер новые?) и выглядят эффектно. Уж всяко пиджачок для Бургазлиева с неким мохнатым членистоногим, не то крабом, не то пауком на спине, запоминается. Радомский-Евгений Самарин в клетчатом пиджаке и шляпе-котелке тоже хорош, хотя держать ровный тон ему пока не удается - или порой впадать в традиционную "драматическую" манеру предписано постановщиком, прежде, чем герой заберется в телефонную будку, стоящую углу, подвесит шляпу-котелок на крючок и, спрятав голову, "превратиться" в фигуру с полотен Магритта?


Помимо стационарной телефонной будки сценография Анастасии Нефедовой предполагает смену полового покрытия: вместо искусственного газончика первого действия после антракта герои топчут красно-черную поверхность, похожую на застывшую лаву. Скамеечка "под мрамор", в первом действии как бы обыкновенная парковая, во втором тоже приобретает символический статус - хотя по сюжету объяснения героев на ней разыгрываются как раз в парке. Эти объяснения, диалоги, выдернутые из сюжетного контекста, и составляют структуру композиции спектакля. Изредка на сцене происходит нечто необычайное - ну там Радомский сожрет искусственную муху, или Рогожин засунет злосчастный садовый ножик в рот Настасье Филипповне, а та плюнет кровью в лицо Мышкину - но подобными ходами режиссер не злоупотребляет (или, правильнее будет сказать - не балует?), в основном актеры разговаривают, строго текстом из книги, но с ироничной дистанцией по отношению к нему. А к финалу из телефонной будки звучит монолог про смертную казнь, выдернутый из первой части романа, рассказ про гильотину и отсечение головы, "оформленный" а ля Магритт.


Растянись мероприятие часов на десять-двенадцать, как любит мэтр Юхананов - вероятно, оно и усваивалось бы полнее, и какие-то внутренние его законы проявились бы отчетливее. Два с половиной часа для этого - недостаточно (а больше я бы физически не выдержал). И еще не стоит, видимо, забывать, что помимо Достоевского режиссер имеет дело с Лейбницем. Из куцего, на два семестра, курса философии я смутно помню про Лейбница, что "мир - это монада", а тут предлагается уточнить, что монада - это простая форма души, которая в своем развитии постепенно восходит к Творцу. Ну это все мило и красиво, конечно, однако если сделать "прививку" Лейбницем не Достоевскому, а Юрию Полякову или, наоборот, Виктору Шендеровичу - тоже запустятся определенные механизмы, процессы, и можно будет сколько угодно размышлять, по касательной затрагивая собственно пьесы и спектакли, о "мире божественного закона и мире земном". В театре такие структуры работают, либо если они остроумно придуманы и парадоксально решены (как у того же Богомолова, кстати), либо если они броско, с помощью ярких театральных выразительных средств преподносятся. Остроумия, оригинальности - с одной стороны, и внешней яркости - с другой, "Идиотологии" очевидно недостает, что лишь отчасти компенсируется актерской самоотдачей. Рассуждения с отсылками к Лейбницу на бумаге еще могут кого-то ввести в заблуждение - статичное, анемичное, по формату близкое к перформансу и где-то даже к инсталляции, но при этом недостаточно выразительное, не говоря уже о содержательном наполнении, зрелище развеивает напущенный туман. От него остаются несколько запоминающихся образов - отдельно, несколько удачно поданных фрагментов текста - отдельно, несколько символических деталей (паук, муха, нож и кровь) - отдельно. Для меня они в целое не складываются ни в процессе восприятия непосредственно, ни после, задним числом.