Онлайн
Роберт Льюис Стивенсон и Редьярд Киплинг: попытка отстоять литературу, мораль и империю
Лекция №2 из курса о британской литературе
Лектор
Андрей Аствацатуров

Весной 2015 года филолог, писатель Андрей Аствацатуров прочитал в Электротеатре курс лекций о британской литературе, которой был не чужд инстинкт театральности. В центре внимания лектора оказались известные британские писатели: Оскар Уайльд, Роберт Льюис Стивенсон, Редьярд Киплинг, Джозеф Конрад и Уильям Голдинг. В своих текстах они пытались уловить ощущение приближающейся катастрофы, готовой затронуть мир европейских столиц.

Неоромантизм

Дорогие друзья, еще раз здрасти, кого не видел. 

На первой лекции мы говорили об Оскаре Уайльде, о сугубо антивикторианских тенденциях, затрагивающих британское искусство. Такой не-прагматизм эстетов, не-прагматизм декадентов. А сейчас мы будем говорить о том, что совпадает с Британской империей, с пафосом, со строительством, с индустриализацией. Это фигуры действительно во многом интересные, яркие. Не менее интересные, чем Оскар Уайльд. Но Киплинг ненавидел таких людей, как Оскар Уайльд, конечно, как чуму. Людей, которые любят искусство. Людей, которые любят книги. Людей, которые не служат Англии, не служат Британии. 

 Возникает совершенно другая тенденция в недрах английской литературы. Эта тенденция, которая получила условное название «неоромантизм». В отличие от Франции и французских писателей, которые старались проникнуть во все основания человеческого сознания, Британия проникала в человеческий разум с некоторой осторожностью. Британия с некоторой осторожностью инспектировала вот это безумие, вот эти странные душевные состояния, которые тревожили человека, вот этот декаданс, распад. Знаете, как маленький ребенок, открыл дверь в комнату и сразу закрыл — испугался. Вот так построены тексты Киплинга, отчасти Конрада. Интересно, да? Бессознательное, патологии — это же влечет к себе, это дает возможность творить. Давайте туда заглянем, посмотрим, брезгливо отвернемся и вернемся обратно в наше состояние. Бессознательное — это то, что разрушает цивилизацию. Но это то, что дает нам возможность творить и продолжать нашу жизнь. Но это опасно. Вся эта раскованность, вся эта странность чудовищно опасны.

«Неоромантизм» — не очень точный термин. К неоромантизму традиционно относят нескольких авторов. Это, прежде всего, Генри Райдер Хаггард, автор разных коммерческих романов. Это коммерчески успешный писатель, очень яркий певец Британской империи. Это автор цикла романов про Айшу, например. Такая у него была мистическая женщина, которая всеми командовала. Автор романа «Копи царя Соломона» и так далее. Действительно интересный писатель.

Это Роберт Льюис Стивенсон, автор романов «Черная стрела», «Остров сокровищ» и многих других. Иногда к этой группе относят Артура Конан Дойля, так же как Киплинга и Конрада. Но все они настолько яркие авторы, что они не очень вписываются в одну тенденцию.

Что это была за общая тенденция? Во-первых, они противостоят некоторой скуке викторианского общества. Буржуа ведь не путешественник. Буржуа не занят чем-то праздным. Буржуа в путешествие ездит не так часто. Скорее, он занят у себя в офисе, на работе. Вся литература неоромантизма построена на том, чтобы опрокинуть, опровергнуть вот эту рутинную повседневную жизнь. Англичане стали жить рутинно, они перестали куда-то ездить. А ведь это страна бывших пиратов, торговцев, флибустьеров, искателей приключений и так далее. Британия должна плавать, должна путешествовать, должна всех беспокоить, должна уходить в какие-то экзотические, исторические широты и так далее. Вот эту «британскость» нужно вернуть морской державе.

Обычно писатели-неоромантики отправляют своих героев в какое-то путешествие. Какая-то дорога, какой-то путь. Конец XIX века — это открытие белых географических пятен. Масса интересных географических открытий. Даже Конрад говорил: «Я подходил и я видел белые пятна в Африке». За счет этого рождается ситуация тайны. Что там происходит на этих землях? Но никто не знает, что происходит за этими горами, за этими болотами, за этой ситуацией, за этой реальностью. Можно пофантазировать. Возможно, волшебная страна. Так это делает Хаггард. Так все делают. Какие-то затерянные острова в океане.

Нужно немножко дестабилизировать эту упорядоченную британскую жизнь. Взять обычного человека. Буржуа говорит: «Живи, как ты живешь. Живи жизнью обычного человека». Они изображают обычных людей. Но они ставят обычных людей в ужасно необычные обстоятельства и отправляют в экзотические страны, в иной мир.

Либо это экзотические страны Африки, либо Азии, либо это затерянные острова, утраченные земли, либо вообще вымышленные страны, либо это историческое странное прошлое, либо это экзотика криминального мира, как у Артура Конан Дойля. В конце концов, это тоже экзотический мир, куда Конан Дойль нас отправляет. Вот эта жизнь всяких профессоров Мориарти с его компанией — тоже экзотический мир. Это экскурсия по этому миру, в который нас проводит довольно рациональный человек — Шерлок Холмс, с рациональным типичным англичанином, немножко неврубным таким — доктором Ватсоном.

Вот это очень важный момент. Конечно, эта экзотика интересна, потому что пробуждает в нас нечто. Мы вырываемся из рутины. Повседневность хороша, моральна, статична, стабильна. Бессознательное вызывает интерес. Вопрос — в некотором балансе того и другого. Желательно быть страстными. Все-таки англичане когда-то были героями. И обязательно там должна быть любовная история или ценность. Это часто романы-путешествия, приключения. Плавание на корабле — обязательный элемент приключения, путешествия или какой-нибудь «робинзонады».

Вот Стивенсон был абсолютно яркой фигурой того времени. Писатель этот отсылал и разговаривал со взрослыми людьми, нежели с детьми. Но так всегда бывает, что хороших писателей, как правило, переселяют потом в детскую и они начинают в детской существовать. И Стивенсона каким-то образом переселили в детскую. За что любили Стивенсона? Он, кстати, был очень популярен в СССР. У нас экранизировали «Остров сокровищ», по-моему, чуть ли не дважды. На моей памяти, по-моему, в 1982 году был телефильм с Олегом Борисовым в главной роли. Там звездный состав актеров. Но и до этого Стивенсон и Киплинг были очень популярны среди поэтов 20-30-х годов, их переводили. Переводили их изящные баллады. Они воспринимались как фигуры романтической традиции. Вот эта постгумилевская проза, ученики Гумилева: Коган, Уткин. Они читали Стивенсона и любили человека, который пишет: «Во флибустьерском дальнем синем море бригантина поднимает паруса. Пьем за ветреных, за непокорных, за презревших грошовой уют. Вьется по ветру „Веселый Роджер“. Люди Флинта гимн морям поют». Такой апофеоз пиратства, воли, свободы, который эти авторы улавливали в творчестве Свифта. Это очень странно, потому что Киплинг и Стивенсон писали ровно о противоположном. Вот настолько о противоположном, что даже страшно. И Стивенсон бы очень удивился, узнай он, какие последствия вызвала его проза о пиратах. Ведь познакомившись с его текстами, дети начинают играть в пиратов, но он-то писал о другом. О том, чтобы вы не играли в пиратов, ни в коем случае не поднимали никаких сабель, не воевали, не бегали, ничего не делали.

Давайте разберемся. Стивенсон был шотландец по происхождению. Так же, как Киплинг, тоже не был чистым британцем. Он был из индийских британцев. Стивенсон родился в Эдинбурге. У него было образование чисто техническое. Надо сказать, что его с молодости интересовала литература, он начал писать. Хотя он сделал несколько интересных открытий. Он был очень способный человек, но он подорвал свое здоровье (оно было очень слабое) всякими алкогольно-наркотическими возлияниями, потому что это было очень модно. Эдинбург — город, располагающий к сибаритству, к разврату, алкоголизму. Там хорошее пиво, виски. Он ходил по Эдинбургу в длинном плаще с широкой шляпой. У него не было денег на то, чтобы быть денди, но были деньги на то, чтобы выглядеть очень странно.

Вот эти декадентские мотивы присутствуют в его довольно зрелых книгах, и интересных книгах. Вот смотрите, он пишет свой роман «Остров сокровищ». Это вроде простой роман, но, во-первых, интересно, что там повествование идет с разных точек зрения. Сначала говорит Джим Хокинс, доктор Ливси, капитан. Довольно интересно меняется стилистика повествования. Ребенок реагирует как ребенок. Для него мир черно-белый. Есть мы и они. «Почему мы победили пиратов?» — очень интересный вопрос, который задает себе Джим Хокинс. Логично бы его задать. — «А чего мы их победили? Они ведь головорезы, они маньяки. У них специальность — убивать». Довольно странно будет, если сюда придут спецназовцы и мы их сразу победим. Это как-то странно, согласитесь. У них работа: драться. У пиратов работа — убивать. И Джим Хокинс довольно внятно отвечает: «Да просто мы хорошие, а пираты плохие». «Добро всегда побеждает зло», — говорит Джим Хокинс. Эта странная формулировка, с одной стороны, конечно, приятная, но мы-то знаем, что-то не так. Видимо, пираты проиграли по какой-то совершенно иной причине. Тем более что Джим Хокинс сам хотел стать пиратом.Роман объединяет в себе несколько интересных жанров. Там есть элементы жанра «приключение». Все, что происходит — приключения. Они куда-то плывут под какими-то парусами, они сражаются с пиратами — это все приключения. Пираты штурмуют форт — это элемент приключения. Это очень здорово.

С другой стороны, там есть элемент робинзонады. Там есть персонаж Бен Ганн, который живет на острове и несет в себе такое островное сознание. Это очень важно для британцев. О робинзонаде тогда очень многие писали. Голдинг напишет «антиробинзонаду». Первую «антиробинзонаду» написал, естественно, британец. Их было очень много. Робинзонада Роберта Майкла Баллантайна «Коралловый остров». Человек на острове и приключения обязательно. Человек на острове один. Вот как он себя идентифицирует в одиночестве? Как он идентифицирует свою идентичность? Какие тут проблемы вообще возникают? Эти проблемы могут прийти извне. Допустим, пираты высадятся или дикари, или хищные звери. Или изнутри: он сам себя начнет разрушать какими-то страхами, ненормальными душевными состояниями. Обычно робинзонада — это когда ты сам устраиваешь свою жизнь.

Если вы заметили, Бенджамин Ганн не вполне в себе, что-то в нем не то. Задача робинзонады — в том, чтобы ты победил дикую природу, восторжествовал разум. Тут не очень торжествует. В антиробинзонаде, наоборот, тобой завладевает остров, ты сходишь с ума потихоньку. Если живешь один, то ты просто становишься сумасшедшим. Это остров тобой овладел, а не ты овладел островом, как Робинзон Крузо. Это Робинзон Крузо упорядочил остров, создал царство разума, а на самом деле происходит совершенно иначе. Ты просто становишься психом, таким же, как природа. Вот Бенджамин Ганн такой.

Но дело даже в этом. Дело в том, что это еще и элемент романа-воспитания (Bildungsroman), где человек проходит какие-то определенные стадии, что-то новое приобретает. Джим Хокинс — обычный мальчик. Это некая дань натурализму, дань эпохе. Надоело уже всем читать книжки про то, как какие-то мегагерои приплывают в какие-то страны, за неделю преодолевают океан, летают на шарах. Это все скучно, неинтересно. Человечество это все уже семь раз прочитало.

Ничего необыкновенного, если вы заметили, в романе Стивенсона нет. Все чудовищно повседневно. Настолько, что Стивенсон говорит: «Я стал рисовать карту и я ее нарисовал. Я все это увидел». У Стивенсона все страшно точно: здесь болото, здесь форт, здесь скала. Все расписано до чудовищного идиотизма. Вот этот большой зуб, если вы помните, прилагается. Ты только следи за тем, что происходит. Полный реализм. Что там необычного? Ничего. Вообще ничего нет. Трусливый маленький мальчик. Люди испугались. Он просил помощи, когда напали пираты. Что тут такого? Ничего такого не происходит. Дальше они ходят по этому острову, отбивают атаки. Обычно атакуют человек триста, а пять человек отстреливаются. А тут кого-то ранят, кого-то не ранят. Удалось отстреляться, слава Богу, отсиделись. Все очень повседневно. Посмотрите, этот реализм, эта правдивость — это такой серьезный шаг Стивенсона и дань эпохе, потому что эпоха изображала обычных людей в обычных обстоятельствах. Стивенсон все-таки сделал обстоятельства чуть-чуть необычными, но реальными. И в этом он интересен и этим он завораживает. Такое, в принципе, могло произойти и с нами.

Вот то, что происходит в романах Хаггарда — с вами такого не произойдет, сколько ни пытайтесь. А здесь такое может с нами произойти. Это завораживает, это страшно интересно.

Что происходит с Хокинсом? Он воспитывается. Он жаждет приключений, как всякий Робинзон Крузо. Он — обычный мальчик из обычной семьи. Отец трактирщик, мать трактирщица. Обычный трактир «Адмирал Бенбоу», куда заходят обычные люди. Все обычное, ничего интересного. Обычный тихий мальчик. И вдруг появляется зло. Появляется боцман капитана Флинта Билли Бонс. Он реальный урод, головорез. Он рассказывает чудовищные истории про убийства. Все боятся. Они — такие ничтожества, что они даже встать не могут и уйти, вот эти посетители трактира. Он посмотрит — они сразу замолкают. Он ими командует, но они его боятся и ненавидят. Единственный человек, кто его любит, — это Джим Хокинс. Он слушает и он видит, что Билли Бонс очень симпатичный. Но Билли Бонс — зло. И вот это очень важный такой момент. В нем начинают пробуждаться определенные вещи. Он становится уже не совсем обычным, не совсем тем, кем он был. Он видит зло и это зло оказывается привлекательным. Он говорит: «Я бы хотел стать пиратом». И тот ему говорит: «Да из тебя получится пират! Да я просто вижу, как ты глотки режешь! Я все вижу! Да ты вообще перспективный пацан. Я буду с тобой сидеть и учить». Но Джим же очень добрый и моральный. Это первый момент. И дальше мы видим, что он себя ведет действительно очень здорово. Когда Бонс умирает, он выкрадывает его бумаги. Это очень опасно, потому что сейчас придут реальные головорезы и тебе минимум уши отрежут. Все это довольно страшно и напряженно, когда он поддерживает свою мать, которая от страха падает в обморок. Они стучатся во все дома, но никто их не пускает. Он ведет себя страшно мужественно. Это первый этап. Зло открывает в тебе ресурсы личности. Зло динамично и делает тебя динамичным. Зло тебя меняет в лучшую сторону. Зло создает тебе ситуацию воображения.

Дальше всякий раз Джим Хокинс будет произносить такую фразу: «Я совершил безумный поступок, но, как и следующие безумные поступки, этот безумный поступок спас нам жизнь». Он прыгнул в лодку, поплыл на берег с пиратами, убежал. Все вынуждены были тоже поплыть на берег с пиратами за Джимом Хокинсом. Если бы они этого не сделали, их бы всех перерезали. Это спасло. Потом он прыгнул в «Испаньолу» и увел корабль. Потом он еще что-то сделал, вернулся в форт. Он делает такие дикие, безумные, странные поступки, которые все время спасают жизнь, которые все меняют. Залез в бочку — подслушал разговор. Это спасло всем жизнь. Зло освобождает человеческое сознание. Все было бы здорово и пираты были бы хорошие, но пираты почему-то плохие. Вот это вопрос: почему они плохие?

Стивенсон смотрит на пиратов отчасти как моралист, отчасти как художник. Давайте начнем с художника. Это интереснее.

Объяснить, почему пираты плохие, я могу, и вы это прекрасно понимаете. Это неинтересный разговор. Но почему-то иногда надо объяснять, что пираты плохие. Кому-то надо объяснять, что пираты — это не очень хорошо, это, ребята, плохо. Кому это надо объяснять? Вообще культура до XIX века знала, что пираты — это плохо. Что такое пират? Это разбойник, это головорез, это который убивает цивилизованных людей, это очень неопрятно одетый человек, беззубый, некрасивый, жестокий, циничный, корыстный, предатель, урод, зло. Это на фоне того, что Европа узнает, что такое законность. Вот отщепенцы, отребье. Пираты в романах XVIII века у какого-нибудь Даниеля Дефо — это чистое, стопроцентное отребье.

Что мы видим дальше? Мы читаем какие-нибудь романы или читаем поэму Байрона «Корсар». Байрон мифологизирует пиратов: пираты классные, пираты страстные, пираты просто разочарованы в разуме. Корсар по имени Конрад разочарован в разуме, поэтому он всех грабит. Но грабит-то он негодяев, пашу. Паша — негодяй. Пират благороден. Горят женщины — он их выносит на себе. Из-за этого он попадает в плен. Какой он страстный, какой он замечательный, талантливый флибустьер! В голосах, мыслях такой невероятный воздух, ярость. Вот вам это флибустьерство. Вот с этого момента пираты начинают мифологизироваться: они классные, они интересные.

«Пираты Карибского моря» — это совмещение того и этого, если вы заметили. Сколько фильмов! Мне было интересно, я даже посмотрел о пиратах, где они симпатичные. Обычно нужна женщина, чтобы феминизм, чтобы женщины тоже не переживали. Они тоже могут бегать, стрелять, рубить головы. И это очень красиво. Такая полуобнаженная плотная красавица с мечом. Это очень круто смотрится. Это привлекает.

С чем работает Стивенсон? Он работает с романтической традицией. Он работает с Байроном. Он деромантизирует пиратов. Он говорит: «Ребята, проснитесь! Это уроды!» Он демифологизирует. Он меняет оптику. Англичане сказали: «Да, круто! Давайте писать про пиратов романы, как красиво, интересно». Он говорит: «Нет». Смотрите, все равно традиция останется. Сабатини будет еще писать. Он через 50 лет будет писать свои романы, через 60–70. Традиция не умрет. И мы знаем, что пиратство — это круто. Джонни Депп в роли Джека Воробья — это же как здорово, замечательно. Там есть и другие пираты. Но вот эта легкость, такая невыносимая некоторая необязательность. Он даже аморален — и то здорово, и то он всем нравится. Труслив — и все равно его любят. Наоборот, его за это-то и любят. Не то, что этот Орландо Блум. Он надоел уже со своей скукой. А вот такая странность, немножко обманул где-то. Вот такие мужчины нравятся.

Демифологизация этого романтического образа: во-первых, мы не видим страсти. Герои во власти даже не страсти, а бессознательного. Это сознание одно на всех. Довольно интересно: в романе до какого-то момента ни один из пиратов не имеет имени. «Пираты», «матросы», «пираты сказали», «пираты подошли», «большой пират», «пират низенького роста». У всех есть имена потом, но он их не называет. Это безликие существа. Ребенок это очень четко фиксирует. Не имеющая лиц и имени коллективная масса. Заорали — все побежали. И вот Джон Сильвер, который, как злой капиталист, все время говорит: «Вы же идиоты! С вами же невозможно работать! Вам крикнули — вы побежали направо. Крикнули — побежали налево. Тупицы!» И там очень много таких эпизодов, описывающих вот это бессознательное. Когда Бенджамин Ганн их пугает. Они идут за сокровищами капитана Флинта, и Бенджамин Ганн голосом Флинта их пугает. Он кричит: «Эй, Дарби Мак-Гроу! Рому! Рому! Пятнадцать человек на сундук мертвеца!» И там следующая фраза: «Все ясно, — сказал Джорж Мерри. — Надо сваливать. Бежать надо». Почему надо бежать? И все готовы бежать, потому что это Флинт, потому что это привидение разговаривает. И Джон Сильвер не знает, что сказать. Он понимает, что это розыгрыш, но он не знает, как их убедить не убегать. Довольно показательный момент. Коллективное бессознательное. Все готовы убежать. Они уже дергаются. Они уже фактически убежали. И Сильвер говорит: «Ребята, а может ли это быть привидением?» Все: «Ну конечно. Это же голос Флинта». — «Да нет. Слышите эхо?» — «Слышим». — «Вот у привидений, например, есть отражение? Вампиры отражаются в зеркале?» Все говорят: «Нет, Джон». — «Ну так у привидений эхо не бывает! А тут эхо». Понимаете, какая логика гениальная? И это их убеждает. Такое странное, сказочное, фольклорное сознание. Они проигрывают именно поэтому, потому что нет разума. Те просто умнее, расчетливее, моральнее, рациональнее. Разум оказывается в состоянии подавить вот эту стихию бессознательного. И вот этот момент очень важный. Момент морали.

Смотрите, кто герои? Обычный врач, обычный капитан. Вот он, герой. Как мы договариваемся с пиратами? «Если вы явитесь ко мне поодиночке, без оружия, я обязуюсь заковать вас в кандалы и предать справедливому суду», — говорит капитан Джону Сильверу. Все логично. Так он ведет переговоры.

Вот это новый тип героя. Это воспитывает хороших английских мальчиков. Возникает вот эта странная двойственность. Да, друзья, бессознательное — это круто, но не надо его слишком допускать. Оно вас погубит. Да, очень скучно быть доктором Джекилом и очень хорошо, когда в тебе пробуждается мистер Хайд. Ты можешь ходить драться с людьми, убивать безнаказанно детей. Это все так круто, так интересно, так страстно! Но если ты это слишком в себе допустишь, это тебя погубит, это взорвет твой разум, это уничтожит тебя. Это нельзя допускать. Нужно сдерживать. Это урок — «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда».

Здесь тоже этот урок: ты должен попытаться оседлать бессознательное, ты должен попытаться его подавить долгом, ты должен помнить о том, что ты англичанин и за тобой стоит долг. Не просто корыстный человек, не просто разумный, как Джон Сильвер, а именно моральный человек. Должны включаться элементы морали. Ты не можешь быть просто дикарем. Во-первых, ты проиграешь. Во-вторых, ты должен это все контролировать. Вот это урок этого интересного романа.

Читать
Часть про Стивенсона

Стивенсон был абсолютно яркой фигурой того времени. Писатель этот отсылал и разговаривал со взрослыми людьми, нежели с детьми. Но так всегда бывает, что хороших писателей, как правило, переселяют потом в детскую и они начинают в детской существовать. И Стивенсона каким-то образом переселили в детскую. За что любили Стивенсона? Он, кстати, был очень популярен в СССР. У нас экранизировали «Остров сокровищ», по-моему, чуть ли не дважды. На моей памяти, по-моему, в 1982 году был телефильм с Олегом Борисовым в главной роли. Там звездный состав актеров. Но и до этого Стивенсон и Киплинг были очень популярны среди поэтов 20-30-х годов, их переводили. Переводили их изящные баллады. Они воспринимались как фигуры романтической традиции. Вот эта постгумилевская проза, ученики Гумилева: Коган, Уткин. Они читали Стивенсона и любили человека, который пишет: «Во флибустьерском дальнем синем море бригантина поднимает паруса. Пьем за ветреных, за непокорных, за презревших грошовой уют. Вьется по ветру „Веселый Роджер“. Люди Флинта гимн морям поют». Такой апофеоз пиратства, воли, свободы, который эти авторы улавливали в творчестве Свифта. Это очень странно, потому что Киплинг и Стивенсон писали ровно о противоположном. Вот настолько о противоположном, что даже страшно. И Стивенсон бы очень удивился, узнай он, какие последствия вызвала его проза о пиратах. Ведь познакомившись с его текстами, дети начинают играть в пиратов, но он-то писал о другом. О том, чтобы вы не играли в пиратов, ни в коем случае не поднимали никаких сабель, не воевали, не бегали, ничего не делали.

Давайте разберемся. Стивенсон был шотландец по происхождению. Так же, как Киплинг, тоже не был чистым британцем. Он был из индийских британцев. Стивенсон родился в Эдинбурге. У него было образование чисто техническое. Надо сказать, что его с молодости интересовала литература, он начал писать. Хотя он сделал несколько интересных открытий. Он был очень способный человек, но он подорвал свое здоровье (оно было очень слабое) всякими алкогольно-наркотическими возлияниями, потому что это было очень модно. Эдинбург — город, располагающий к сибаритству, к разврату, алкоголизму. Там хорошее пиво, виски. Он ходил по Эдинбургу в длинном плаще с широкой шляпой. У него не было денег на то, чтобы быть денди, но были деньги на то, чтобы выглядеть очень странно.

Вот эти декадентские мотивы присутствуют в его довольно зрелых книгах, и интересных книгах. Вот смотрите, он пишет свой роман «Остров сокровищ». Это вроде простой роман, но, во-первых, интересно, что там повествование идет с разных точек зрения. Сначала говорит Джим Хокинс, доктор Ливси, капитан. Довольно интересно меняется стилистика повествования. Ребенок реагирует как ребенок. Для него мир черно-белый. Есть мы и они. «Почему мы победили пиратов?» — очень интересный вопрос, который задает себе Джим Хокинс. Логично бы его задать. — «А чего мы их победили? Они ведь головорезы, они маньяки. У них специальность — убивать». Довольно странно будет, если сюда придут спецназовцы и мы их сразу победим. Это как-то странно, согласитесь. У них работа: драться. У пиратов работа — убивать. И Джим Хокинс довольно внятно отвечает: «Да просто мы хорошие, а пираты плохие». «Добро всегда побеждает зло», — говорит Джим Хокинс. Эта странная формулировка, с одной стороны, конечно, приятная, но мы-то знаем, что-то не так. Видимо, пираты проиграли по какой-то совершенно иной причине. Тем более что Джим Хокинс сам хотел стать пиратом.Роман объединяет в себе несколько интересных жанров. Там есть элементы жанра «приключение». Все, что происходит — приключения. Они куда-то плывут под какими-то парусами, они сражаются с пиратами — это все приключения. Пираты штурмуют форт — это элемент приключения. Это очень здорово.

С другой стороны, там есть элемент робинзонады. Там есть персонаж Бен Ганн, который живет на острове и несет в себе такое островное сознание. Это очень важно для британцев. О робинзонаде тогда очень многие писали. Голдинг напишет «антиробинзонаду». Первую «антиробинзонаду» написал, естественно, британец. Их было очень много. Робинзонада Роберта Майкла Баллантайна «Коралловый остров». Человек на острове и приключения обязательно. Человек на острове один. Вот как он себя идентифицирует в одиночестве? Как он идентифицирует свою идентичность? Какие тут проблемы вообще возникают? Эти проблемы могут прийти извне. Допустим, пираты высадятся или дикари, или хищные звери. Или изнутри: он сам себя начнет разрушать какими-то страхами, ненормальными душевными состояниями. Обычно робинзонада — это когда ты сам устраиваешь свою жизнь.

Если вы заметили, Бенджамин Ганн не вполне в себе, что-то в нем не то. Задача робинзонады — в том, чтобы ты победил дикую природу, восторжествовал разум. Тут не очень торжествует. В антиробинзонаде, наоборот, тобой завладевает остров, ты сходишь с ума потихоньку. Если живешь один, то ты просто становишься сумасшедшим. Это остров тобой овладел, а не ты овладел островом, как Робинзон Крузо. Это Робинзон Крузо упорядочил остров, создал царство разума, а на самом деле происходит совершенно иначе. Ты просто становишься психом, таким же, как природа. Вот Бенджамин Ганн такой.

Но дело даже в этом. Дело в том, что это еще и элемент романа-воспитания (Bildungsroman), где человек проходит какие-то определенные стадии, что-то новое приобретает. Джим Хокинс — обычный мальчик. Это некая дань натурализму, дань эпохе. Надоело уже всем читать книжки про то, как какие-то мегагерои приплывают в какие-то страны, за неделю преодолевают океан, летают на шарах. Это все скучно, неинтересно. Человечество это все уже семь раз прочитало.

Ничего необыкновенного, если вы заметили, в романе Стивенсона нет. Все чудовищно повседневно. Настолько, что Стивенсон говорит: «Я стал рисовать карту и я ее нарисовал. Я все это увидел». У Стивенсона все страшно точно: здесь болото, здесь форт, здесь скала. Все расписано до чудовищного идиотизма. Вот этот большой зуб, если вы помните, прилагается. Ты только следи за тем, что происходит. Полный реализм. Что там необычного? Ничего. Вообще ничего нет. Трусливый маленький мальчик. Люди испугались. Он просил помощи, когда напали пираты. Что тут такого? Ничего такого не происходит. Дальше они ходят по этому острову, отбивают атаки. Обычно атакуют человек триста, а пять человек отстреливаются. А тут кого-то ранят, кого-то не ранят. Удалось отстреляться, слава Богу, отсиделись. Все очень повседневно. Посмотрите, этот реализм, эта правдивость — это такой серьезный шаг Стивенсона и дань эпохе, потому что эпоха изображала обычных людей в обычных обстоятельствах. Стивенсон все-таки сделал обстоятельства чуть-чуть необычными, но реальными. И в этом он интересен и этим он завораживает. Такое, в принципе, могло произойти и с нами.

Вот то, что происходит в романах Хаггарда — с вами такого не произойдет, сколько ни пытайтесь. А здесь такое может с нами произойти. Это завораживает, это страшно интересно.

Что происходит с Хокинсом? Он воспитывается. Он жаждет приключений, как всякий Робинзон Крузо. Он — обычный мальчик из обычной семьи. Отец трактирщик, мать трактирщица. Обычный трактир «Адмирал Бенбоу», куда заходят обычные люди. Все обычное, ничего интересного. Обычный тихий мальчик. И вдруг появляется зло. Появляется боцман капитана Флинта Билли Бонс. Он реальный урод, головорез. Он рассказывает чудовищные истории про убийства. Все боятся. Они — такие ничтожества, что они даже встать не могут и уйти, вот эти посетители трактира. Он посмотрит — они сразу замолкают. Он ими командует, но они его боятся и ненавидят. Единственный человек, кто его любит, — это Джим Хокинс. Он слушает и он видит, что Билли Бонс очень симпатичный. Но Билли Бонс — зло. И вот это очень важный такой момент. В нем начинают пробуждаться определенные вещи. Он становится уже не совсем обычным, не совсем тем, кем он был. Он видит зло и это зло оказывается привлекательным. Он говорит: «Я бы хотел стать пиратом». И тот ему говорит: «Да из тебя получится пират! Да я просто вижу, как ты глотки режешь! Я все вижу! Да ты вообще перспективный пацан. Я буду с тобой сидеть и учить». Но Джим же очень добрый и моральный. Это первый момент. И дальше мы видим, что он себя ведет действительно очень здорово. Когда Бонс умирает, он выкрадывает его бумаги. Это очень опасно, потому что сейчас придут реальные головорезы и тебе минимум уши отрежут. Все это довольно страшно и напряженно, когда он поддерживает свою мать, которая от страха падает в обморок. Они стучатся во все дома, но никто их не пускает. Он ведет себя страшно мужественно. Это первый этап. Зло открывает в тебе ресурсы личности. Зло динамично и делает тебя динамичным. Зло тебя меняет в лучшую сторону. Зло создает тебе ситуацию воображения.

Дальше всякий раз Джим Хокинс будет произносить такую фразу: «Я совершил безумный поступок, но, как и следующие безумные поступки, этот безумный поступок спас нам жизнь». Он прыгнул в лодку, поплыл на берег с пиратами, убежал. Все вынуждены были тоже поплыть на берег с пиратами за Джимом Хокинсом. Если бы они этого не сделали, их бы всех перерезали. Это спасло. Потом он прыгнул в «Испаньолу» и увел корабль. Потом он еще что-то сделал, вернулся в форт. Он делает такие дикие, безумные, странные поступки, которые все время спасают жизнь, которые все меняют. Залез в бочку — подслушал разговор. Это спасло всем жизнь. Зло освобождает человеческое сознание. Все было бы здорово и пираты были бы хорошие, но пираты почему-то плохие. Вот это вопрос: почему они плохие?

Стивенсон смотрит на пиратов отчасти как моралист, отчасти как художник. Давайте начнем с художника. Это интереснее.

Объяснить, почему пираты плохие, я могу, и вы это прекрасно понимаете. Это неинтересный разговор. Но почему-то иногда надо объяснять, что пираты плохие. Кому-то надо объяснять, что пираты — это не очень хорошо, это, ребята, плохо. Кому это надо объяснять? Вообще культура до XIX века знала, что пираты — это плохо. Что такое пират? Это разбойник, это головорез, это который убивает цивилизованных людей, это очень неопрятно одетый человек, беззубый, некрасивый, жестокий, циничный, корыстный, предатель, урод, зло. Это на фоне того, что Европа узнает, что такое законность. Вот отщепенцы, отребье. Пираты в романах XVIII века у какого-нибудь Даниеля Дефо — это чистое, стопроцентное отребье.

Что мы видим дальше? Мы читаем какие-нибудь романы или читаем поэму Байрона «Корсар». Байрон мифологизирует пиратов: пираты классные, пираты страстные, пираты просто разочарованы в разуме. Корсар по имени Конрад разочарован в разуме, поэтому он всех грабит. Но грабит-то он негодяев, пашу. Паша — негодяй. Пират благороден. Горят женщины — он их выносит на себе. Из-за этого он попадает в плен. Какой он страстный, какой он замечательный, талантливый флибустьер! В голосах, мыслях такой невероятный воздух, ярость. Вот вам это флибустьерство. Вот с этого момента пираты начинают мифологизироваться: они классные, они интересные.

«Пираты Карибского моря» — это совмещение того и этого, если вы заметили. Сколько фильмов! Мне было интересно, я даже посмотрел о пиратах, где они симпатичные. Обычно нужна женщина, чтобы феминизм, чтобы женщины тоже не переживали. Они тоже могут бегать, стрелять, рубить головы. И это очень красиво. Такая полуобнаженная плотная красавица с мечом. Это очень круто смотрится. Это привлекает.

С чем работает Стивенсон? Он работает с романтической традицией. Он работает с Байроном. Он деромантизирует пиратов. Он говорит: «Ребята, проснитесь! Это уроды!» Он демифологизирует. Он меняет оптику. Англичане сказали: «Да, круто! Давайте писать про пиратов романы, как красиво, интересно». Он говорит: «Нет». Смотрите, все равно традиция останется. Сабатини будет еще писать. Он через 50 лет будет писать свои романы, через 60–70. Традиция не умрет. И мы знаем, что пиратство — это круто. Джонни Депп в роли Джека Воробья — это же как здорово, замечательно. Там есть и другие пираты. Но вот эта легкость, такая невыносимая некоторая необязательность. Он даже аморален — и то здорово, и то он всем нравится. Труслив — и все равно его любят. Наоборот, его за это-то и любят. Не то, что этот Орландо Блум. Он надоел уже со своей скукой. А вот такая странность, немножко обманул где-то. Вот такие мужчины нравятся.

Демифологизация этого романтического образа: во-первых, мы не видим страсти. Герои во власти даже не страсти, а бессознательного. Это сознание одно на всех. Довольно интересно: в романе до какого-то момента ни один из пиратов не имеет имени. «Пираты», «матросы», «пираты сказали», «пираты подошли», «большой пират», «пират низенького роста». У всех есть имена потом, но он их не называет. Это безликие существа. Ребенок это очень четко фиксирует. Не имеющая лиц и имени коллективная масса. Заорали — все побежали. И вот Джон Сильвер, который, как злой капиталист, все время говорит: «Вы же идиоты! С вами же невозможно работать! Вам крикнули — вы побежали направо. Крикнули — побежали налево. Тупицы!» И там очень много таких эпизодов, описывающих вот это бессознательное. Когда Бенджамин Ганн их пугает. Они идут за сокровищами капитана Флинта, и Бенджамин Ганн голосом Флинта их пугает. Он кричит: «Эй, Дарби Мак-Гроу! Рому! Рому! Пятнадцать человек на сундук мертвеца!» И там следующая фраза: «Все ясно, — сказал Джорж Мерри. — Надо сваливать. Бежать надо». Почему надо бежать? И все готовы бежать, потому что это Флинт, потому что это привидение разговаривает. И Джон Сильвер не знает, что сказать. Он понимает, что это розыгрыш, но он не знает, как их убедить не убегать. Довольно показательный момент. Коллективное бессознательное. Все готовы убежать. Они уже дергаются. Они уже фактически убежали. И Сильвер говорит: «Ребята, а может ли это быть привидением?» Все: «Ну конечно. Это же голос Флинта». — «Да нет. Слышите эхо?» — «Слышим». — «Вот у привидений, например, есть отражение? Вампиры отражаются в зеркале?» Все говорят: «Нет, Джон». — «Ну так у привидений эхо не бывает! А тут эхо». Понимаете, какая логика гениальная? И это их убеждает. Такое странное, сказочное, фольклорное сознание. Они проигрывают именно поэтому, потому что нет разума. Те просто умнее, расчетливее, моральнее, рациональнее. Разум оказывается в состоянии подавить вот эту стихию бессознательного. И вот этот момент очень важный. Момент морали.

Смотрите, кто герои? Обычный врач, обычный капитан. Вот он, герой. Как мы договариваемся с пиратами? «Если вы явитесь ко мне поодиночке, без оружия, я обязуюсь заковать вас в кандалы и предать справедливому суду», — говорит капитан Джону Сильверу. Все логично. Так он ведет переговоры.

Вот это новый тип героя. Это воспитывает хороших английских мальчиков. Возникает вот эта странная двойственность. Да, друзья, бессознательное — это круто, но не надо его слишком допускать. Оно вас погубит. Да, очень скучно быть доктором Джекилом и очень хорошо, когда в тебе пробуждается мистер Хайд. Ты можешь ходить драться с людьми, убивать безнаказанно детей. Это все так круто, так интересно, так страстно! Но если ты это слишком в себе допустишь, это тебя погубит, это взорвет твой разум, это уничтожит тебя. Это нельзя допускать. Нужно сдерживать. Это урок — «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда».

Здесь тоже этот урок: ты должен попытаться оседлать бессознательное, ты должен попытаться его подавить долгом, ты должен помнить о том, что ты англичанин и за тобой стоит долг. Не просто корыстный человек, не просто разумный, как Джон Сильвер, а именно моральный человек. Должны включаться элементы морали. Ты не можешь быть просто дикарем. Во-первых, ты проиграешь. Во-вторых, ты должен это все контролировать. Вот это урок этого интересного романа.

Читать
Часть про Киплинга

Мы поговорим немножко о другом писателе, который тоже был достаточно морален, но разбирался с этими проблемами немножко с другого ракурса. Это Редьярд Киплинг. Тоже крайне популярный в России. Все эти три писателя популярны в России были всегда. Я даже не знаю, кто больше из них был популярен. Может быть, Киплинг. То же самое — невероятное влияние на русскую поэзию 20-х годов. Детям обязательно сказки просто так читали Киплинга, издавали собрания сочинений. Ругали его за то, что он немножечко был империалистом и слишком любил свою страну, но его печатали и так далее. Даже те романы, которые совершенно необязательно читать, российский читатель читал. Например, роман «Отважный капитан», от которого делается неловко, когда вы читаете. Неудачный роман, но даже он переводится на русский язык.

Киплинг действительно очень популярен. И его стихи переводятся. «Вперед за цыганской звездой кочевой» — это Киплинг в переводе Геннадия Кружкова. «На далекой Амазонке не бывал я никогда» — это Киплинг в исполнении Татьяны и Сергея Никитиных. Вот этот пафос, вот эта страсть, вот эта экзотика. Это то, что тоже нравится в Киплинге. Это некоторый мачизм: «Бремя белых», «Мы идем по Африке» — это очень круто. Он писал военные марши. Он писал гениальные марши. Вот трудно написать гениальный марш. Киплинг умел.

Несколько слов о его судьбе, его биографии. Он родился в Индии. Он был из индийских британцев. Родился он в колонии. Индия была колонией Великобритании. Впервые эта колония получила голос, получила своего автора, получила своего писателя с определенной ментальностью, определенными словечками, с неожиданными вещами. Он там состоялся, несколько сборников рассказов опубликовал. Они сразу же стали популярны в метрополии. Он переехал. Он быстро стал классиком британской литературы. Опубликовал две «Книги джунглей», написал замечательный роман «Свет погас», гениальный роман «Ким», средний роман, я уже сказал, «Отважный капитан», написал много рассказов и очерков. Он был империалистом, он поддерживал Британию во всех ее видах, что бы она ни делала. Какие бы гнусности Британия не делала, он все это поддерживал: Англо-бурскую войну, которая была совсем бессовестной и непопулярной, Первую мировую войну он тоже поддерживал. В итоге он доигрался до того, что стал страшно одиозен. Было «западло» с ним общаться. Хотя он получил свою Нобелевскую премию, но вот люди старались обходить его, не здороваться, не разговаривать. Уже в 1927 году на похоронах Томаса Гарди все его как-то аккуратненько обходили. В 1936 году, когда его хоронили в Вестминстерском аббатстве, никто из крупных авторов не пришел на его похороны. Его, скорее, читал массовый демократический читатель, которого Киплинг любил и к которому он всегда обращался. Он люто ненавидел либерализм. Он люто ненавидел эстетов. Он люто ненавидел всякие коммунистические левые доктрины. Только Британия, большая игра, международный шпионаж и так далее. Вот это все он воспел. Ему это было страшно интересно.

Но при этом его второй родиной была советская Россия, где его обожали, где его приветствовали, как ни парадоксально. Он мог бы только ужаснуться этому. Так же как и родиной Уайльда тоже стал СССР и царская Россия. Возрождение интереса к Киплингу началось в 1942 году, когда Томас Элиот написал кисло-сладкую вступительную статью к его сборнику стихов.

Итак, рассказы Киплинга. Чем они интересны? Что они из себя представляют? Прежде всего, за что его любили читатели? За то, что колонии получили голос. Мы не знали, как живут колонии. Его любили ради экзотики: «Мы не знаем нюансов жизни в колониях. Вот так живут англичане, родившиеся в Индии, как описал Киплинг. Это здорово. Мы не знали. Очень круто, очень экзотично». Всех подкупила невероятная простота Киплинга.

Киплинг не очень любил сентиментальность. Он не любил романтизм, не любил эстетизм. Он был такой профессиональный журналист. Он писал очень аскетично, довольно грубо. Даже поэзию он писал довольно грубо («Департаментские песни»). Песня — это романтический жанр. Какие в департаменте могут быть песни? Какие могут быть песни в Кремле? «Кремлевские песни», «офисные баллады», «казарменные баллады» — что это такое? Что такое — казарма? Это портянки, которые плохо пахнут, мат-перемат, грубые анекдоты, проститутки, которых туда случайно затащили (одну на всех). Баллады, да? Это интересно читать. Это очень повседневно. Он соединил повседневный язык с литературой. Он сделал литературным то, что не было литературным. Это одна из его таких ощутимых заслуг.

Конечно, одна из главнейших его проблем — это проблема, как нам быть с Востоком, о которой я поговорю. Очень актуальная для современной культуры проблема, для всего мира и для России, разумеется. Как он ее решает? Он ее решает довольно прогрессивно для своего времени и совершенно расистски для нынешнего времени. Проблема эта была для Англии актуальной. Пока что инородцев, людей с другим цветом кожи, разрезом глаз в Европе не много, но Европа уже с ними соприкоснулась. Уже колонии захвачены. Уже многие британцы, бельгийцы, французы живут в колониях, наполняясь духом. Среда, естественно, всегда влияет. Люди туда приезжают с какой-то миссией, с какой-то идеей — идеей сделать эту жизнь лучше или пограбить. На самом деле, конечно, пограбить. Но Киплинг описывает британский колониализм и становится его адептом, человеком, который это оправдывает.

Как он его оправдывает? Ни в коем случае не прямолинейно. Киплинг был отчасти дарвинист, отчасти мистик. Он полагал, что самое главное, наверное, в жизни — это закон жизни. Вот есть некая жизнь. Он был виталист. Она нематериальная. Не значит, что мы ходим в магазин, и это жизнь — нет. Жизнь — это какая-то волна, которая дает нам возможность развиваться, продолжаться, наполняет нас какой-то силой пригодной для размножения, для продолжения рода — то, что женщины хорошо ощущают, — все продолжать, развивать и так далее. Вот какая-то волна. И существуют законы, которые способствуют этой жизни. Это правила игры. Есть какие-то правила. Например, закон джунглей. Если все друг друга будут есть, джунгли не проживут и дня. Представляете, если все друг на друга накинутся? Надо накидываться, но с умом. Например, волки не могут сожрать в один день всех оленей, потому что завтра олени закончатся. Олени — это не сеть супермаркетов «Магнит». Они заканчиваются. Если ты их сожрал — все, завтра тебе нечего будет есть. Что ты будешь делать? Кого ты будешь есть? Булку, что ли? Грызть дерево? Поэтому надо жрать, но с умом. Надо давать возможность оленю размножиться, чтобы потом его же и съесть, его детей. Это закон джунглей, закон выживания. В джунглях много кто живет. Живут слоны. У них свои правила. Живут волки. У них свои правила для выживания. Живут олени. У них свои правила. Не надо путать. То, что хорошо для волка, для оленя не очень здорово. Олень тоже не может взять и всех сожрать. А вот те, кто ходит по джунглям и просто так всех убиваеют ради того, чтобы просто убивать, — вот это для Киплинга враги. Про это «Рикки-Тикки-Тави». Вот не надо просто ходить и наводить страх, просто «я тут главный». Для чего убивает очкастая кобра? Для того, чтобы убивать. А для чего? Она что, ест это все? Нет. Убивать — и все. Ей просто нравится. Это вот такая деструкция. Это разрушение. В принципе, нужно, чтобы была такая тенденция, но с ней нужно бороться. Она очень вредная. Очень опасны такие существа. А все остальное способствует жизни. Вы убиваете ради жизни. Не ради того, чтобы убивать. Вот это принципиальный момент. Убил, но ради того, чтобы продолжать жизнь, родить своих детенышей и так далее.

И про это «Книги джунглей». Но это разные общности. Они не очень сочетаются друг с другом как сферы. Смотрите, закон общий, но везде он преломляется по-разному. То, что хорошо для людей, не очень хорошо для волков. И вы не можете заставить волков жить, как люди. Они умрут. Так же, как и нас, нельзя заставить жить, как волки. Мы сойдем с ума, если будем жить, как волки.

Вот здесь важно вести себя, как Маугли. Если ты с волками, ты веди себя, как волк, но оставайся человеком. Что это значит? Как делает Маугли? С волками он ведет себя ровно как волк, но в отличие от волков он понимает, как они устроены. Его единственное преимущество — он понимает. Они не понимают. Они — продолжение вот этой силы. А Маугли может ее сознательно направлять. Волки не всегда сознательно что-то делают. Вот это очень хорошая идея, поэтому человек выше животного. Животные не всегда могут что-то сознательно сделать. Человек может сознательно совпасть с жизненным законом. Вот это интересно. Человек должен следить, чтобы волчьи законы в волчьей стае соблюдались. Когда волки не соблюдают законы в своей собственной стае, Маугли вмешивается. Он с ними живет по их законам и следит, чтобы законы внутри их сообщества соблюдались.

Точно так же Запад и Восток. Тех людей, которые приезжают на Восток пограбить, поубивать праздно, просто так посмотреть, чисто позырить, он не уважает ни секунды. Это праздные люди. Их вторжение в любой форме крайне опасно. Даже если он ничего не сделал. Даже если он пришел, просто показался, он уже враг. Турист — самое презрительное обозначение для Киплинга. Какой-нибудь полковник, какой-нибудь дурачок с сачком, какой-нибудь писатель в очках, который приехал сюда писать, ничего про это не зная, — вот это опасные люди, которые не знают законов Востока. Это опасно для них и для Востока.

«Ты не имеешь права приходить со своими законами на Восток», — говорит Киплинг. Так же, как Восток не имеет права вторгаться в нашу жизнь со своими законами. «Если мы вторгнемся в мир Востока, если мы посадим там своих губернаторов, если мы установим там свои законы, Восток умрет», — говорит Киплинг. Его не будет, он сдохнет. Они другие в принципе. «То же самое будет, если они придут к нам», — говорит Киплинг. Мы вообще разные. Запад — это Запад. Восток есть Восток. Мы никак друг с другом не связаны. Вообще никак. «Нам друг с другом просто нечего делать», — говорит Киплинг сходу.

Но надо же как-то оправдать колониализм. И вот для этого Киплинг придумывает идеи «бремени белых». Смотрите, Восток пассивен, Запад активен. Мы активны. Восток ужасно пассивен. Даосцы пассивны, с ними что-то происходит. Мы же что-то делаем. Восток иррационален, мы страшно рациональны. Восток погружен больше в страсти, мы больше погружены в цивилизацию и в разум. Это что значит? Это значит, что мы можем правильно управлять Востоком, а они нами правильно управлять не могут. Мы взорвемся от наплыва этих восточных страстей, но мы же и подавим Восток, если мы установим там везде государственную власть. Значит, в чем задача чиновника? В том, чтобы прийти на Восток и сделать так, чтобы там соблюдались законы этого восточного мира. То есть если ты пришел и там где-то жгут женщину живьем — не надо вмешиваться. Не твое это дело, не подходи туда. Увидел восточную женщину — отошел. Увидел мужчину, одетого в чалму, не надо ему ничего давать, что он просит. Дал тебе что-нибудь — не бери, считай, что тебя тут нет. То есть ты не можешь вмешиваться. И если ты вмешался, ты должен жить по законам и соблюдать эти законы, но ты их можешь не знать. Задача чиновника и задача колониальной политики в том, чтобы бремя белых… Тебе никто спасибо не скажет. В тебя будут стрелять. Но ты должен вот ради этих людей, чтобы они жили, ты должен продолжать свою колониальную миссию. Вот это идея колониализма и это идея, собственно говоря, Киплинга. Как она реализовывается? Рассказ «Лиспет» — это анекдот, история девочки, которая жила-была в каком-то индийском племени, языческом племени. Она потеряла родителей, и ее взяли к себе христиане в свою миссию. Вы это помните. На всякий случай, кто не читал, напоминаю сюжет. И вот она жила у них, жила, она была такая бронзовая, красивая, христианизированная, уже узнала грамотность. И вот она уже была подростком, очень красивая. Она принесла домой человека, мужчину белого. Это был турист, красивый очень мужчина. Она его выходила, они пару раз прогулялись. И она сказала: «Ты будешь моим мужем». Он сказал: «Конечно, буду». Дальше они пару раз прогулялись и он ушел. Она сказала: «Когда приедешь?» Он сказал: «Да через месяц и приеду». Ну конечно, он не приехал ни через месяц, ни через два, ни через год. Она все время ходит туда, на холм. Ей говорит ее приемная мать: «Слушай, это шутка». Она говорит: «Как же, он что, солгал?» Она говорит: «Нет, ну он просто тебя утешил. У него там своя жена как бы, у него там свой мир, он вообще белый как бы. Ты другая, ты бронзовая, ты ребенок, он не может на тебе жениться». Она говорит: «Ну, он же обещал». Она говорит: «Ну да, но он тебя успокоить хотел». — «Не, не, я не верю». И она вот так будет ходить год. Это разрушит ее жизнь. Она вернется в свое племя, проклянет всех христиан и выйдет замуж за какого-то урода, который ее будет бить все время. На этом рассказ закончится, ее разрушили. Разрушили какой-то элемент, разрушили человека, уничтожили. Про что этот рассказ, собственно? Вот про это. Это анекдот как будто бы, но это столкновение Запада и Востока. Что, собственно, сделал этот человек? Да ничего с западной точки зрения: он просто туда приехал, погнался за какой-то бабочкой, оступился, упал. Дальше его подобрала девочка, принесла домой, выходила. Ну что, он обязан теперь жениться на ней? Нет. Она хочет, но он как ребенка ее утешил и ушел. Но это разрушило полностью ее. Что он должен был делать? Да ничего. Не должен был туда заходить, не должен был здесь появляться даже. То есть он просто оступился. Да, это очень важный момент: он упал, и дальше он должен был действовать по законам Востока, но он не мог по ним действовать, он западный человек. Ведь он ничего не сделал с точки зрения запада. Он же с ней не спал, он ее не соблазнил, он ее не растлил. Он просто с ней погулял два раза, ну всего-то! Но это разрушило жизнь. Это столкновение язычества и христианства. Язычества с его мощью, с его силой, с его верой в тело и христианства. Утешение, двуличность, лицемерие. Смотрите, симпатии Киплинга… Здесь вы даже не сможете уловить, что он — империалист. Сколько симпатии к Востоку, как внимательно он описывает Восток! Как опасен становится вот этот искатель приключений. Здесь интересно другое, здесь начинают сталкиваться разные жанры — сказка и миф. Каждый герой действует по законам своего жанра. Она действует по закону всяких легенд местных. Собственно говоря, богиня отправляется в путешествие, и дальше она спасает мужчину. Если это происходит, это ее муж. То есть смотрите, она пошла в горы, и кого она принесла? Она себе принесла мужа. Другое дело, что у мужа могут быть другие планы, но легенды индийские это не предусматривают, что у него какие-то другие планы и жена. Ничего страшного, перебьешься ты и без жены. Ты уже в руках надежных, бронзовых, с ожерельями. Всё, ты уже здесь. Надо то забыть. Но он-то не забывает. Он действует по законам авантюрно-приключенческого жанра. Такой сноб-писатель, случайный флирт с экзотической восточной красавицей, легкое романтическое приключение, которое забывается и возвращается обратно. То есть это столкновение двух людей совершенно непримиримых жанров. Знаете, люди не могут друг с другом общаться, потому что они из разных жанров. Женщина, например, из жанра любовного романа, она любви хочет. А человек из жанра, например, приключенческого романа, он любит на байдарках ходить, петь под гитару песни Юрия Визбора. Женщина с ним идет в поход байдарочный, и он не понимает, отчего она так плохо играет на гитаре, вяло подпевает, морщится от ухи. А потому что она не за этим здесь. Она здесь про любовь. И она не понимает, почему он с ней в палатке не кувыркается, а сел, штурмует пороги. Это бывает, ничего страшного. Мы все принадлежим к каким-то жанрам. Так же и герои Киплинга принадлежат к этим жанрам, да. Мы не слышим друг друга просто — это чистый эстетизм — по разным причинам: вы из разных жанров. Ничего страшного. Один про империю, другой про свободу… Ну, как они могут договориться?

Второй рассказ более агрессивный «За чертой». Даже мораль уже здесь: пусть белый прилепливается к белому, а черный — к черному. И тогда проблем, говорит Киплинг, ребята, не будет. Если вы перепутали, то всё, приехали, будет катастрофа, все погибнут. И там действительно почти все гибнут. Это история человека, который получает от некой вдовы 14-летней… Ну, там рано выходят замуж, рано становятся вдовами. Она вдова, она ему посылает любовное послание. Что говорит нам автор? Не надо ничего читать. Получил — выкинь, здоровее будешь. Но он расшифровывает, ему ведь интересно. Это ведь приключенческий роман, авантюра. Расшифровывает и выясняет, что его действительно ждет красавица. И не просто ждет, там начинается прямо-таки эротика — с элементами педофилии, между прочим. В 14 лет никто еще не разрешал. Он чиновник и англичанин, она восточная смуглая бронзовая красавица. Все замечательно, просто сказка «Тысяча и одна ночь». Они друг другу и цитируют «Тысячу и одну ночь», вот эту эротическую сказку. Там есть, правда, другая сказка, в которой он изменил своей любовнице, и она его за это кастрировала. Ну, с ним это и произойдет, он еще не в курсе. Он с ней встречается, всё замечательно. И тут приезжают какие-то дамы, он с одной просто покатался в коляске. Помните, как в фильме «Кавказская пленница»? Ничего не сделал, да, только вошел, сразу получил по голове подносом. Он ничего не сделал, он только туда вошел и почему-то по голове подносом. Это неприятно. Вот что там происходит? Он с ней покатался. Она ему устраивает сцену. Ревность. Он ее утешает, говорит: «Ерунда, ерунда». Она говорит: «Ну ладно, ладно. Значит, всё так трагично». Когда он даже не понимает, что происходит. Но когда он приходит в следующий раз, окно это уже замуровано, и она в решетку показывает отрубленные кисти рук. Они уже даже зажить успели. И кто-то его пытается убить. Тыкает его палашом между ног и парализует ему паховую мышцу. Ну, такой легкий намек на кастрацию, и он потом всегда будет прихрамывать. На этом рассказ заканчивается. Но 14-летней девушке отрубили руку. Что-то пошло не так. Что произошло, мы даже не поняли. Ну, потому что не надо тебе ничего понимать тут. Это Восток. Ты либо знаешь это, либо… Но ты потом всё равно не поймешь ничего. Вот смотрите, это очень интересный такой момент. То есть он действительно перешагнул эту черту. Не стоит белому человеку туда лезть. Если ты вошел, ты должен жить по этим правилам, всё. Ты не можешь уже жить по своим правилам, по тем правилам, которые были у тебя прежде. Ты должен уже принадлежать этому миру. Посмотрите, везде сочувствие Востоку. Какая любовь везде у этого империалиста. Точно так же он здесь пишет, что это логика сказки. Но сказки не получилось. Получилось какое-то уродство, получилось какой-то странный элемент соединения сказки и приключенческого романа с очень дурным финалом. Бытовой анекдот, очерк.

Чем еще интересен Редьярд Киплинг? Напоследок, буквально пару слов. Ну, вот я уже сказал, что, прежде всего, Киплинг интересен вот чем: он рассказывает нам про экзотический мир. Но для него самого этот мир не является экзотическим. То есть смотрите, там очень много словечек, названий и обозначений которых мы не знаем. Это местные жаргонизмы. Так индийские англичане называют предметы быта, да. Баба-сахиб… И это создает такую лингвистическую атмосферу. Мы не знаем, что это за слова, нам нужен комментарий. Мы погружаемся в эту атмосферу. Такое обозначение из этого мира. И он нам не комментирует ничего. Он как бы этот мир показывает с позиции человека, который в нем живет, а не который его комментирует. То есть это такой эффект: представьте себе, когда тебя запустили в экзотическую местность, но как себя вести — не рассказали, и кто тут бегает, тоже не рассказали. То есть он говорит: «Ну, это было у тех самых гор, которые вы часто видели и заворачивали… Это был тот самый Дурга Чаран, про которого вы, конечно, все знаете». Какой? Что ты сейчас говоришь? То есть это создает такой элемент твоей индивидуализации. То есть ты погружаешься в реальность, правила которой ты не знаешь до конца. Ты должен сам доходить, додумывать, достраивать. Ты не всю панораму видишь. Она есть, но ты должен до нее додуматься сам, понять, что вот это означает, понять, что это за персонаж. Собственно говоря, так действует Фолкнер, так действует Толкиен, так действуют все люди, которые создают расширенные вселенные, от Киплинга до Джорджа Лукаса, условно говоря. То есть Киплинг ведь создает именно этот элемент расширенной вселенной, его герои повторяются из рассказа в рассказ. Лиспет появится в другом романе, в романе «Ким» с другого ракурса мы увидим эту историю. Какие-то персонажи будут еще раз упомянуты. Географические пространства будут описаны и чуть поподробнее в других рассказах. Герои будут из рассказа в рассказ переходить, перетекать. Это страшно интересно. Есть люди, которые являются фанатами Киплинга. Их очень мало, но есть люди, которые полностью прочитали и живут в этом. Да, там какой-нибудь случайный торговец одноглазый, который мелькнул, а следующий рассказ про этого торговца, допустим… И ты собираешь этот мир, это действительно очень здорово.

Киплинг не любит метафоры, он любит деятельных людей, он не любит праздных людей. Эта знаменитая его баллада «Мэри Глостер» про капиталиста, который на верфях создавал свой миллионерский бизнес. Вот он умирает, у него миллионы. Сын его эстет, сноб, пижон, превратил свой кабинет в будуар, в разврат. А баронет умирает. Он очень сильный, но теперь он умирает. Вот эта сильная такая энергия. У него есть эти элементы биологической агрессии. Он очень мужской писатель. Почему он демократичен? Он о простых людях писал, его герои это неизвестные люди. Это маркитантка, это обычные солдаты, которые делают обычные вещи. Вот его настоящие герои. Шпион — его герой. Что такое шпион? Это только в кино шпион знаменитый, да. Но вы ведь знаете, что знаменитый шпион — это мертвый шпион. Меня всегда пугали эти фильмы про Джеймса Бонда. Меня не устраивала эта пародийность. Мне кажется, что если приехал Джеймс Бонд, его надо сразу убить. Ну, для чего он тут нужен? Понятно, что он победит. Поэтому лучше его сразу, без разговоров прикончить, а не возиться с ним, пытаться его обмануть. Ну, опасен просто. Что такое шпион? Это абсолютная безликость. Это одет так, чтобы тебя никто не поймал, да, вот этот его роман «Ким». Это как раз тот человек, которого он любит. Ты пришел и ты среди индийцев индиец, среди русских ты русский. Но ты еще остаешься человеком, британцем и работаешь в интересах Британии. Шпионов ведь презирали все всегда. Шпионов презирают. Их вешали, их убивали сразу. Киплинг воспел шпионаж, он был одним из первых, кто придумал эту идею шпионажа, ее возвысил и мифологизировал. Посмотрите, ты сидишь, как какой-то клещ, клоп за плохо приклеенными обоями и ждешь, когда появится донор. Вот шпион там пять-десять лет. Ты должен слиться с массой, быть обычным среди них. Но потом молниеносно выстрелить, и эффект будет как от целой армии. Хорошие шпионы нужны. Да, какая сила, какая заслуга у шпиона. Вот это — героизм будней. Незаметный героизм. Ты просто надел ранец, ты уже гений. Ты уже солдат, уже мужчина. Ты влился в эту большую игру, неважно, убил ты сто человек или не убил. Вот за это его любили. Он — демократ. Он много написал неудачных текстов, но много действительно гениальных. С какого-то момента талант стал ему сильно изменять. Замечательные сказки «Просто так», где тоже, конечно, побеждает сильнейший. Как смешно, как парадоксально сложен мир. Почему у слоненка такой большой нос? Вот действительно интересно узнать. Почему у кита такая глотка? Мир — это действительно смешная, веселая игра. Киплинг это тоже, в общем, понимал. Но всегда выживает сильнейший. Спасибо. На этом у меня всё. (Аплодисменты.) Ваши вопросы, друзья.

Читать
Вопросы зала

– Здравствуйте, Андрей. Когда Дмитрий Быков читал нам лекции про Киплинга, он всё время сравнивал его с Лермонтовым. Что Лермонтов – это такой русский вариант познания Востока, да, быть может, небеса Востока и так далее, Кавказ. А Киплинг – это Индия, Англия, и что они отличаются. Вот как вы, видите ли вы это различие и в чем?

АСТВАЦАТУРОВ А. А.:

– Ну да, я бы сказал, что конечно, Дмитрий Львович имеет право говорить всё, что угодно. Потому что он прежде всего писатель. Но Дмитрий Львович, конечно, блестящие проводит аналогии, это очень верные и точные аналогии, элементы экзотизма. Но я бы сказал, что различие здесь, прежде всего, в том, что Лермонтов не был биоагрессивен. Лермонтов не был мальчишкой, который бегал с деревянным пистолетом, и Лермонтов воевал, в отличие от этого слепого крота – не скажу слова – который только всех подстрекал воевать. Потому что он был очень маленький – метр шестьдесят четыре. У него было 50 процентов зрения – он потерял его на нервной почве зрение. Когда он здоровался с Бернардом Шоу, ростом метр девяносто, ему было очень унизительно – он социалисту пожимает руку. Сцена такая, не знаю, «Малыш и Карлсон» называется. Но прежде всего Лермонтов не был биоагрессивный человек, этот биоагрессивен. Лермонтов не позволял себе писать графоманские и очень плохие тексты. Этот позволял, талант ему стал изменять. Он был крайней антиромантичен. Лермонтов погружен в эту байронистскую сентиментальную стихию. Этот говорил о сопричастности жизни, и о том, что художник в одиночестве меркнет, теряет зрение. «Свет погас» про это. Лермонтов говорил исключительно об одиночестве. И парус у него белеет всегда одинокий. У него даже три пальмы, и те растут одиноко. Это постоянное одиночество, тучки, утесы – все это одинокое, все это одинокий романтический художник, это флер, это романтическая поза. Это то, что Киплинг не любил никогда. Но вот это уважение к Востоку, понимание того, что ты можешь это разрушить. История Бэлы очень похожа на киплинговскую историю. Это уже следующий шаг после романтизма. Романтический герой захотел экзотическую восточную красотку, и разрушил, в общем-то, этот мир. Это очень киплинговская история. И Быков здесь очень верен. Есть другое сравнение, может быть, даже более точное. Его делает Лев Данилкин в своей книге «Человек с яйцом». «Человек с яйцом» – это биография Александра Андреевича Проханова. Он сравнивает их как певцов империи, как людей, которые графоманят, как людей, которые любят жизненное мясо. Но я бы поостерегся, потому что их влияние несоизмеримо в первую очередь. Чудовищное влияние все-таки Киплинга, невероятный талант мирового уровня. Ну и все-таки, скорее, при всем моем сложном отношении к Проханову и, в общем, при уважении к нему, талант этот другой, не такого уровня и влияния. Я не думаю, что Проханов оказывает сильное влияние на литературу, скорее всего, это политика. Но так очень похоже: мистицизм, биоагрессия, империя, да. Но вот, мне кажется, степень таланта разная. Хотя Проханов одаренный человек, безусловно. Но всё соотносится по степени влияния. Влияние у Киплинга на русскую, на британскую культуру было огромное, невероятное. Такие аналогии, но с Лермонтовым интересно. Я различия вам объяснил. Да, это очень-очень интересное, трезвое, верное, точное замечание.

(Вопрос неразборчиво.)

АСТВАЦАТУРОВ А. А.:

– Смотрите, я уже говорил, это трудно, это парадоксальная мысль. Но на самом деле действительно, смотрите, литература – это такая сжатая жизнь. Жизнь же она вялая такая, не очень организованная, много пропусков. Мы часто идем, не думаем ни о чем. А в романах герой обязательно думает, очень напряженно, интенсивно. Но мы ведь идем, просто идем. Это в романах вопрос возникает: «Почему ты живешь?», а мы просто живем. Да, жизнь очень вялая вещь, и такая немножко вяловатая жизнь, как такая линялая тряпка. А в искусстве все это очень интенсифицировано. Смотрите, когда мы вдохновляемся жизнью? Когда она похожа на искусство. Когда все в наших глазах складывается в сюжеты. Когда мы вдруг видим, это круто, этот сюжет – это то, что мы увидели. Ну, зачем так париться? Можно просто открыть книжки, необязательно ходить по улицам. Но проблема жизни в том, что она дает нам очень яркие образы. Литературе ведь проигрывают люди, которые, например, соприкоснулись с кино, с театром. Люди, которые соприкоснулись с реальностью, для них литература кажется чем-то действительно немножко вялым. Ну вот, смотрите, я всегда опасался писать о кино. Я старался не писать о кино, не думать о кино, хотя я много смотрю кино. Это меня портит, потому что я утрачиваю интерес к словам. Я вижу очень сильные образы, я стараюсь меньше внимания обращать на театр, потому что я знаю, это меня разрушит как писателя – я слишком впечатлителен. Там слишком ярко. Я должен сам думать. За меня тут думают, за меня актриса чувствует, я хочу понять, что происходит. Она мне это всё слишком показывает. И вот это неслучайно. Люди, писатели, которые переходят на территорию кино, они пропащие люди. Они пропадают здесь. Это слишком сильно, ты потом ничем не сможешь заниматься, как бы слишком реально, слишком много мяса, слишком это живо, слишком интенсивно.

– Мне сложновато сформулировать мысль, потому что я не помню сюжета повести «Владетель Баллантрэ», если вы помните, то вы мне очень поможете. Помните?

АСТВАЦАТУРОВ А. А.:

– Я последний раз перечитывал, мне было 18 лет. Мне сейчас 45.

– Там два брата, и один очень сильно досаждал другому. Но об этих досаждениях знал только брат, все остальные считали его за благодетеля. И почему он решает обмануть всех, симулировать смерть свою. Я не помню.

АСТВАЦАТУРОВ А. А.:

– Не знаю. Я с трудом вспоминаю эту повесть. Вы так задали этот вопрос, это действительно как бы немножко в стороне от меня. «Владетель Баллантрэ» очень странная вещь. У меня даже давным-давно студентка писала по ней курсовую. Это такой особый, немножко особняком, действительно, такой странный текст. Меня скорее завораживали его разные рассказы, баллады. Я вот сейчас, честно скажу, не отвечу на этот вопрос. Но смотрите, Стивенсона всегда волновало вот это рядящееся в добро зло или видимость. Он всегда волновали видимости, как и всю британскую литературу. Это была такая традиция, идущая от просветительского романа XVIII века. То есть смотрите, не знаю, добродетель – это хорошо, а зло – это плохо. И вот какой-нибудь Ричардсон вдруг нам показывает, да, это хорошо. Генри Филдинг приходит и говорит: «Вот ты добрый, ты всем помогаешь. А хорошо ли это? Давай посмотрим, какие последствия будут твоей доброты». У него хороший герой начинает что-то не то делать, и вот эта видимость и двойственность она их всегда волновала. И Стивенсон всегда работает на территории этой двойственности. Мне кажется, во «Владетеле Баллантрэ» все время вот эти странные обманы, изменения и становление. Я сейчас, честно скажу, не всё помню.

– У меня вопрос состоял не в этом.

АСТВАЦАТУРОВ А. А.:

– Да, а в чем?

– По поводу имитации смерти. Каким-то способом то ли в Индии, то ли где-то, закапывали в землю.

АСТВАЦАТУРОВ А. А.:

– Да.

– И некоторое время они могли обходиться без воздуха, месяц, по-моему, даже больше. Но когда он раскопал его и увидел, что у него растут волосы и борода, он понял, что брат жив, и умер от приступа. Идея столкновения рационального и иррационального, то есть как так, как он может жить. И получается, вот эта мораль она же на всем, на рациональном. И вот опять какое-то такое столкновение интересное. Экзотика какая-то чувствуется.

АСТВАЦАТУРОВ А. А.:

– Ну да, в принципе то, что вы сказали, это иллюстрирует эту идею. Я сейчас действительно, вы мне напоминаете, я так смутно вспоминаю это все, да.

– Ну вот, я тоже смутно.

АСТВАЦАТУРОВ А. А.:

– Надо перечитать текст, он, кстати, интересный такой, странный, с элементами какого-то такого движения и странностей всяких – готики, в том числе. Ну да, понимаете, его вот это волновало всё время. Его волновала страсть, его волновала зло, его волновало сдержанность всего этого. И смотрите, Стивенсон всегда, всегда создает подспудные течения. То есть и в «Черной стреле» обязательно что-то прорастает под, жизнь продолжается, зло динамично. То есть наше воображение очень интенсивно работать начинает. Таится зло под маской чего-то. То есть жизнь не останавливается у него. У него всё является метафорой безостановочного движения жизни под любым фасадом. Вот, казалось бы, статично всё, могила, всё равно что-то живет там. Там какая-то жизнь обязательно происходит у него, да, под тряпками. Ну, вот у него Франсуа Вийон – любимый писатель, он любит преступников описывать. Это ведь очень интенсивно всё, да. Он любил фигуру Франсуа Вийона. Почему Франсуа Вийон? Потому что злодей, потому что и поэт одновременно. Потому что он понимал, что злое и бессознательное это одно и то же. Что в бессознательных и творческих импульсах есть какое-то зло такое. Ну, там нет зла на самом деле, но ему казалось, что есть зло. Мне кажется, что так. Я сейчас вот не всё помню, как-то так всё не запомнить. У меня Стивенсон вообще на разогреве тут. (Смеется.)

– Спасибо.

АСТВАЦАТУРОВ А. А.:

– Но спасибо за вопрос. Я обязательно освежу вот эти все романы. Что-то у меня память слабоватой стала, да.

– А можете дать какой-то комментарий к степени мифологизации Востока у Киплинга? Потому что эта проблема часто стоит, да, когда говорят о Киплинге.

АСТВАЦАТУРОВ А. А.:

– Да, конечно. То есть мифологизировал ли Киплинг Восток? Да, он его скорее демифологизировал. Смотрите, несколько этапов есть взаимоотношения с Востоком. Ну, сначала Европа ничего про Восток не знала. Потом Восток стал восприниматься как другой вообще какой-то мир. Ну, просто вообще там другое, люди с песьими головами живут, вообще, непонятно что. То есть Восток – это иное, которое не надо выяснять. Просто они смешные, другие, в них не надо проникать. Не знаю, почитайте Лопе де Вега. Просто ты пришел, надел чалму и «баба-дуба-нума…» Ну и вот тебя уже принимают за восточного человека. Очень просто сделать себя восточным человеком: покрасил лицо ваксой, надел чалму и всё, ты уже купец. То есть это значит, что они вообще не понимали в Востоке, видели только вот эти тряпки. Смотрите, уже для Монтескье, скажем, в «Персидских письмах», Восток – проекция его идеи. То есть что там такое? Во-первых, там некоторая невинность. Запад более развращен. То есть он тоже никогда не был на Востоке, и не понимал, что такое Восток. Но для него это такой способ показать наш мир с невинными глазами, то есть там живут дети немножко злые, но дети и тираны всё время, которые законов европейских не знают. Всё. Вот это «Персидские письма», вот эти узбеки там – у него десять жен, может, у каждого своя жизнь. А нет, будете, как я сказал. И вот такой детский взгляд: пришел, а тут как бы такое лицемерие во французском мире. Смотрите, Байрон уже элемент некоего понимания Востока вносит. То есть он уже видит эти ландшафты, он уже туда ездит. Он вмешивается, кстати, в отличие от Киплинга. Там при Байроне зашили девушку в мешок, бросили в воду. Байрон прыгнул вытащил, да. Киплинг стоял бы и молчал. Байрон прыгнул не потому, что он девушку уважал, а просто, для того чтобы показать, что он крут, что он Байрон, он такой романтичный. Ему плевать было на эту девушку, но чтобы все смотрели: посмотрите, какой я, чтобы про это потом поэму написать. Но действительно его Восток – это люди, которые переживают скорее романтические конфликты. То есть это тоже такая внутренняя страсть, романтические конфликты. Там происходит то же, что с западным человеком, только экзотика. Вальтер Скотт более точен, у него восточные люди более толерантны, чем западные. Это довольно интересно, потому что как будто бы ощущение не толерантности Востока и чудовищной толерантности Запада. Но почитайте роман «Талисман» об исламе, там восточные люди очень толерантны. Главный герой – крестоносец очень груб, он фанатик, его друг сарацин очень толерантен. Говорит: «Вы в Бога верите? Вы вообще молодцы». То есть это они Христа принимают, это мы не принимаем Аллаха. А уже Киплинг скорее всё демифологизировал, и просто сказал, что это другой мир. Но этот мир он хорошо знал в отличие от всех остальных. Да, он не создавал там мифов вокруг него. Он знал эти законы, он их понимал, он видел, как эти люди выглядят. И он понимал, что это свой вообще иной мир. То есть он демифологизировал всё. Он это понимал, он это изучал. Он там жил, он с этими людьми разговаривал и общался. Ну, всякий миф… Конечно, он создавал мифы свои. То есть Британская империя в таком виде, в каком он ее изобразил, она существовала только у него в голове, разумеется. Ее никогда и не было, он ее сам придумал. Он, скорее, разоблачал вот эти романтические мифы об экзотичности Востока. Он хотел показать, там ничего экзотичного, там просто другие законы, другие правила – вот такие, такие, такие и такие. Вот я думаю так, да. Смотрите, можете поточнее почитать роман «Ким». Там много всего, он очень философский, с элементами даосизма. Два человека идут, один восточный мудрец, очень пассивный, и ирландец, британец, да, Ким. И они идут, и это странное столкновение двух систем, двух воль. Они должны идти вместе. Тот очень мудрый, они мудрее. То есть Киплинг нам говорил, что они мудрее, они умнее, он это признавал: они древнее и мудрее. Мы более новые, но мы и более агрессивные и активные. Да, в современных условиях мы все-таки должны ими руководить с его точки зрения.

– Я просто так понимала, что то, что он пишет, оправдывает колониальную политику.

АСТВАЦАТУРОВ А. А.:

– Да, оправдывает. Так это и есть, это колониальная политика и есть. Просто очень интеллигентная и вежливая. Но смотрите, можно ведь как сказать? Смотрите, что значит, оправдывает? Он ведь не говорит, что надо их грабить, да. В принципе никто не говорит, что «мы пришли грабить», все говорят, что мы пришли помочь построить тут это, тут то построить, вас воспитать, школы вам тут создать, вас как-то просветить. Никто ведь не говорит, что вас грабить надо, ну и Киплинг тоже не говорит. Я думаю, да, он оправдывал колониализм как очень многие, кстати. Но это был шаг по сравнению с Дефо. О чем говорил Робинзон Крузо? Что значит восточный человек? Ну, конечно, дикий, да. Ну конечно, они жрут друг друга, они каннибалы. Но не надо их так сразу убивать, ты поговори сначала с ними. Это тоже божье существо, ты его одень, накорми. Понятно, что у него будут слюнки, когда он будет видеть обнаженное тело, он захочет его съесть. Понятно, что он соль не будет сыпать. Но он может слугой твоим быть. Ты с ним поработай. Да, это же позиция Дефо. Робинзон Крузо некоторых сразу убил, а Пятницу он все-таки не убил, перевоспитал, сделал себе слугу хорошего. Ну, вот тупой немножко, но слуга, с ним хорошо. То есть не надо всех сразу убивать, убей половину, с остальными как-то поработай. То есть это тоже прогрессивная была идея своего времени, потому что все сразу убивали и насиловали. Дефо говорит: «Да не надо сразу-то, ты поговори сначала. Если они упорствовать будут, тогда убей, да, скотов всех. А хороших воспитай – будут слуги». Джордж Вашингтон – самый рациональный человек, основатель США. У него было много рабов, у него было много рабынь. И от черных рабынь у него было много незаконнорожденных детей. Он их записал всех рабами, то есть сам себе родил слуг человек. Ну, неплохо так? То есть не зря занимался любовью. Это анекдоты есть такие про отца-основателя. Вообще, практичный подход – родил себе слугу, раба какого-нибудь, он у тебя будет на поле работать. Ну, не просто так сексом заниматься. Кальвинизм.

– Скажите, пожалуйста, в переводной литературе попадаются исключительно российские слова, типа чело и прочее. Как вы к этой практике относитесь? Не разрушает ли это образ, когда герой Киплинга говорит практически на старорусском языке?

АСТВАЦАТУРОВ А. А.:

– Вы какие-то конкретные тексты имеете в виду, да, конкретные переводы?

– Ну вот, мне недавно это попалось даже не в переводе Киплинга, а в переводе Уайльда, за счет того, что много вещей там романтических.

АСТВАЦАТУРОВ А. А.:

– Да, смотрите, я немного напрягся, потому что у Киплинга язык современный с экзотизмами и журналистский, он очень точный. Всё, конечно, устаревает, всё приедается, всё становится старым. Но русские переводы, особенно поэтические, делают Киплинга даже более литературным. Прикол его как бы в его антилитературности и некоторой грубости. От этих текстов перестает пахнуть. Я услышал на самом деле вопрос. Что касается Оскара Уайльда, Второй сборник наполнен архаизмами. Я про это забыл сказать. Создать вот эту иллюзию погружения в какой-то старый контекст. Уайльд действительно делает вот этот евангелический текст… Там очень много. Это, скорее всего, второй сборник «Сказок», и там стихотворения в прозе. Это действительно архаизированная лексика. Это в принципе, и романтический такой ход. Потому что классицизм такого не любил, классицизм работал с ультрасовременной лексикой и риторикой, но литературной. А этот как раз стремился к архаизмам постоянно. У него очень много архаизмов, не всегда просто это читать. Даже вот чисто грамматические формы архаичные… Это правильно, правильно. Насчет «чело», тут надо иметь, конечно, хороший вкус. Но он старался вот этот элемент житийности, старости культивировать. Это правильно – то, что вы заметили, и это абсолютно справедливо. Я испугался, что Киплинга такого сделали, но Уайльд… Да, да, это справедливо.

– Ну, стихи Киплинга – это ладно, когда с подстрочника переводят, это понятно. А вот у Уайльда это очень режет слух.

АСТВАЦАТУРОВ А. А.:

– Уайльд? Ну не знаю. Действительно, надо посмотреть конкретно. Я больше в оригинале, конечно, читал Уайльда. Но я читал несколько переводов. Смотрите, их Чуковский делал, там они очень хорошие и сильные. Но надо, конечно, снова делать там, внимательно смотреть за его переводами. Не такой он простой. В принципе, это справедливо. Надо просто хороший вкус иметь, для того чтобы совсем уж какие-то славянизмы такие не использовать. Еще раз огромное вам спасибо, что вы были со мной, за ваше терпение, гостеприимство и интерес.

Читать
Стивенсон и Киплинг