Композиторы о работе над оперой «Сверлийцы»
21.05.2015 | Музыка

Мы собрали комментарии композиторов, участвовавших в создании  «Сверлийцев»: судя по этим высказываниям, все пять эпизодов оперного сериала обещают быть весьма драматичными, но при этом совершенно разными.

Дмитрий Курляндский

Для тех, кто знает мою работу, «Сверлийцы» окажутся большой неожиданностью. Эта опера лежит в стороне от магистральной линии моих творческих поисков. Я сам не вполне понимаю, как относиться к этой работе — и как она относится ко мне. Но именно эта дистанция — комма — меня привлекает, именно она является материалом и скрытым действующим лицом оперы. Важным ключом к восприятию «Сверлийцев» должно быть понимание, что эта опера является стилизацией. Но особенность ее в том, что это стилизация под несуществующий стиль, реконструкция несуществующего языка…

Борис Филановский

Непонятность текста для композитора, скорее, плюс. Возможность развернуть свое непонимание в музыкальную форму. Проблема с этим текстом была в другом. Он какой угодно, только не музыкальный. Мне не хватало там просодичности (у греков: учение о метрике слогов) . Не «певческого начала», а некоторого внутреннего ритма. Это что угодно — инструкция для постановщика, актерский тренинг, философский трактат, тайное учение, mockumentary — но не оперное либретто. Точнее, оперное либретто может быть всем этим, это просто понятия из разных рядов. А работал я над этим текстом, как бы внутренне отменяя его для себя.

Я открыл в себе здоровый ... [равнодушие]. То есть я себя отпустил, позволил себе разные шарлатанские трюки и популистские фокусы. Если автор текста позволяет себе все, то и я могу позволить себе все. И даже больше — не быть композитором, а быть компилятором. Составлять эту вещь как лоскутное одеяло. Не из чужой музыки, конечно, составлять; но как бы не фильтровать свои слуховые представления, позволить себе быть медиумом… нет, медиум слишком торжественное слово. Но позволить себе быть утилизатором ненужных идей, агентом влияния чужого музыкального добра, а также собственного желания писать легко и красиво — желания несомненно постыдного.

Алексей Сюмак

В моей жизни возникла сказка про Принца, Кентавров, прекрасную Девушку… Сказка, полная мистерии и жизненного света. Сказка, сюжет и герои которой рождаются за пределами нашего реального мира, параллельно живут там и не умирают.

Мне пришлось изобрести свой новый музыкальный язык, нового «себя», и все репетиции я очень внимательно к ним (себе и музыке) прислушивался. И, вы знаете, буду откровенным, мне они нравятся!

Сергей Невский

Я начал писать эту вещь в Калифорнии летом прошлого года, где я был на стипендии в доме Лиона Фейхтвангера в Лос-Анджелесе. В Лос-Анжелесе каждый второй хиппи, на пляже в Venice Beach, может подойти к вам, сказать, что он целитель, и предсказать ваше будущее… И в общем «Сверлийцы», которых я начал писать в Калифорнии на берегу океана, вполне вписывались в этот контекст. Я решил, что текст Юхананова — тоже такая эрзац-религия и нужно открыть свое сердце, как говорят в Калифорнии, и принять этот текст в себя. Сердце, однако, принять текст Юхананова отказалось, и я пытался смягчить его довольно большими дозами калифорнийского и новозеландского вина, которого в этой местности в избытке. Так появилась тема звучащих стаканов, которые стали лейтмотивом всей партитуры. Музыка, надо сказать, получилась очень странная — заунывные тональные мелодии с акцентами на off beats и тремоло-пиццикато у всех струнных. В конце концов, я понял, что вероятно, сопьюсь, прежде чем закончу работу над партитурой, а главное, что моя работа с распеванием каждой ноты делает ее, партитуру, бесконечной и отдал половину текста второго действия Алексею Сысоеву, который с радостью взялся за этот проект. Уже в Москве я заново начал работу над своим отрезком и тогда музыка приобрела совершенно другой характер. Недавно я с некоторым сожалением выбросил 30 страниц калифорнийских черновиков.

Владимир Раннев

«Сверлийцы» Бориса Юхананова — это совершенно отвязный и при этом тщательно детализированный текст. Интеллектуальный треш. Игрушечная цивилизация, которая нам явлена через опознаваемые пометы — улицы городов, транспортные средства, бренды ширпотреба, типажи и социальные отношения — выступает глобальной ролевой игрой, обнуляющей реальность. Это род критического, псевдоинфантильного подхода к миру, в котором мы сегодня оказались, и в этом подходе главное — не само наблюдение, а интонация наблюдения.

Подходя к этому тексту, невозможно работать со смыслообразованием, надстраивать слова звуком. Этот текст прослоен двойным и тройным самоотрицанием, и «искать правды», как когда-то Мусоргский, тут как-то даже неловко. Поэтому какое-то время я жил в конфронтации со «Сверлийцами», пока не подобрал ключ к ним. В итоге у меня все выстроилось в идею музыкальной формы, которая стала самостоятельно работать с текстом как машина.

<…>

Был долгий период соотнесения себя с причудливым юханановским миром, а потом вдруг паззл собрался и возникло ощущение, что «мгновенье — и стихи свободно потекут». И действительно, написалось все легко и азартно, за 4 месяца. Параллельно даже успел сделать музыку к спектаклю «Теллурия» в Александринке и поучаствовать в нескольких музыкальных фестивалях. Это удалось потому, что привычного «работать над оперой» — в смысле сидеть где-нибудь на даче в уединении — здесь не потребовалось, я слышал в себе готовую партитуру, все время ходил с нотной бумагой и писал везде где только можно. Выглядя иногда, как я сейчас понимаю, довольно комично. Меня несло. И, как правило, это хороший знак. В чем я потом убедился на репетициях — мне понравилось то, что получилось. Надеюсь, не только мне.

Алексей Сысоев

Текст Бориса Юхананова, по меткому выражению моего коллеги Владимира Раннева, — «интеллектуальный трэш», щедро приправленный (добавим от себя) капризной игрой с реципиентом во «всамделишность», осколками личных мифов и прочими авантюрными изысками. Трудно сказать, как все случилось бы у меня и во что бы выросла эта история, если бы мне досталась иная часть текста, но то, что досталось, оказалось весьма подходящим для реализации в звуке (оставим в стороне несколько фонетических преград). Рассказ в рассказе, полифоничность и неспешность высказывания, минимум действия, неперегруженность смыслами и проч., продиктовали и выбор формы (которая проросла сама собой) — разросшееся basso ostinato с заключительной постлюдией, где нашлось место и «личным» высказываниям персонажей (Последний Сверлёныш), и отстраненным «бесконечным мелодиям» (Молчаливый Гондольер), и «харАктерным» вокальным ансамблям, и полифоническим репликам хора.

Роль хора в партитуре огромна. По сути, хор и является основным рассказчиком сюжета. Его звучание пронизывает и скрепляет собой всю форму и первой части, и постлюдии. Он выстраивает структуры, заполняет собой всю среднюю часть звучащего диапазона, формирует гармоническую вертикаль. Парадоксально, но при всем своем гигантском объеме, хоровая партитура практически не содержит нот в традиционном понимании этого слова. Услышавшим эту музыку предлагается вопрос — каким же образом нотированы партии хористов?

Вы также увидите и услышите множество предметов (или, скажем, объектов), выступающих в роли музыкальных инструментов. Знающие мою музыку не удивятся, но «новичков» хочу предупредить, что здесь ни в коем случае нет какой-либо иронии или шутки. Все очень серьезно и взаправду. Звук электробритвы или пилы так же важен для меня, как и сам жанр пассакалии.

В моем фрагменте присутствует одна-единственная пауза. Течение музыкального времени же не прерывается ни на минуту, лишь в постлюдии сменяясь судорожными репликами-фразами музыкантов и певцов. Впрочем, я и не представляю себе иного способа воплощения единого и законченного музыкального организма.

Я так и не свыкся с необходимостью называть то, что я написал, «оперой». Но это и не опера-оратория, и не «сценическая оратория», и не «эпические» или «лирические сцены».

«Фрагмент оперного сериала». Пусть будет так.

Читать