Мировая премьера спектакля Бориса Юхананова «Октавия. Трепанация»
15.06.2017 | Новость


15 июня состоялась мировая премьера спектакля Бориса Юхананова «Октавия. Трепанация» в рамках основной программы Holland Festival. Это крупное событие в жизни театра, которым мы с гордостью делимся с вами. Запланирован мировой тур спектакля, финальной точкой которого должны стать российские показы и премьера в московском Электротеатре. Опера Бориса Юхананова и Дмитрия Курляндского «Октавия. Трепанация» – первый опыт копродукции одного из крупнейших театральных фестивалей мира Holland Festival и российского театра. Спектакль будет показан на площадке Muziekgebouw (Амстердам).


Фестиваль выступил инициатором и заказчиком проекта, который посвящен столетию революции 1917 года и основан на двух текстах: эссе Льва Троцкого о Ленине и фрагментах пьесы Сенеки о римском императоре Нероне.


Установленная на сцене гигантская голова Ленина, раскрывающаяся во время «трепанации», терракотовая армия воинов и колесница Нерона, превращенная в ванну, в которой покончил с собой Сенека, становятся объектами представления наравне с солистами. Музыка, написанная для спектакля Дмитрием Курляндским, представляет собой растянутые во времени фрагменты социалистических гимнов и речей Ленина. Автором сценографии к спектаклю стал художник Степан Лукьянов. Костюмы созданы главным художником Электротеатра Станиславский, обладательницей премии «Золотая Маска» Анастасией Нефедовой.


«В случае «Октавии» речь идет о совместной работе над новым спектаклем с нуля, что говорит о принципиально ином уровне доверия к его создателям, и о возрастающем интересе Запада к актуальному русскому театру», - пишет критик Дмитрий Ренанский в газете «Ведомости».


Кроме «Октавии. Трепанации» в программе Holland Festival участвуют спектакли режиссеров мирового уровня – Петера Селларса, Робера Лепажа, Иво ван Хове, Димитриса Папаиоанну, Алана Плателя и Алексея Ратманского.

Репетиция спектакля
ПРЕССА
Паблик-ток с участием режиссера Бориса Юхананова, композитора Дмитрия Курляндского, культуролога и журналиста Рене Ван Пэр после мировой премьеры оперы «Октавия. Трепанация» на Holland Festival.

Мюзикгебау, Амстердам// 16.06.2017


Рене Ван Пэр: Почему именно эта тема? И почему этот период времени?


Борис Юхананов: Сейчас такое время, когда тирания во всех своих проявлениях созрела. Мы стоим перед мировым древом, на котором вырос один плод. И пока он не взорвется на ветке, развития у этого древа нет. Нашей оперой-операцией, при всей гениальной медленности и изощренности музыки Дмитрия Курляндского, мы магическим образом, который дан в руки театру, ускоряем этот процесс.


Интервьюер: А что думает композитор?


Дмитрий Курляндский: Если я правильно понимаю вопрос, то я бы сказал, что в этой опере нет времени вообще. Мы не говорим об эпохе или о конкретных моментах времени, потому что тирания, как и любовь, власть, смерть и так далее, существуют всегда – в одном и том же времени, параллельно и даже в нашей собственной жизни мы всегда разделены между этими разными уровнями. И очень важно помнить всегда, что мы на самом деле – тираны. И в то же время те, кто должен выжить, не так ли? И от нас зависит, кто мы, и как мы используем тот или другой уровень для самих себя.


Б.Ю.: А я бы сказал так: последняя тирания, которая нас поджидает, – это тирания мозга.


Интервьюер: Какая часть оперы в этом смысле самая важная?


Д.К.: Вопрос о том, что самое важное в опере, возможно, самый трудный для композитора. Самый банальный ответ –вся опера важна.


Б.Ю.: Я думал, ты скажешь, финал. Если говорить о таких уже отживающих свое влияние на театральную поэтику понятиях, как кульминация, то парадоксальным образом мы совершаем кульминацию в пятнадцатиминутной арии Агриппины. В этой медленной, нежной, тишайшей, страшной арии матери, вышедшей из ада.


Интервьюер: Что изменилось между работой, которую вы делали в 1989 году, и данной оперой?


Б.Ю.: Вы знаете, эта работа образует особого рода арку с концом 80-х годов. Россия пережила три революции. Первая революция была в 1917 году. Вторая революция получила странное, но довольно точное имя – «перестройка». Впервые к этой теме, к такого рода соединению текстов Сенеки и Троцкого я обратился в конце 1980-х. Тогда это был отчаянный футурологический вопль о том, что предстоит в 90-е годы нашему отечеству. Это было профетическое настроение сознания. Мы предчувствовали кровь, развал империи и страшные явления в индивидуальной жизни человека, которые этому сопутствовали. Теперь всё это случилось. И та революция, которая происходит сейчас – это медленное изнасилование пустоты самой себя. Сейчас происходят особого рода изуверства пустоты над самой собой. Именно здесь и надо говорить о тирании пустоты над человеком. Мне недавно пришла в голову формула: время по отношению к отдельному человеку осуществляет маркетинг пустоты и выделяет особого рода фигуры, которые берут на себя функцию быть менеджерами пустоты. Их революция – это третья революция.


Д.К.: Эта вещь никак не связана с моими предыдущими работами, она стоит отдельно. И она очень важна для меня, потому что открывает смысл революции для меня самого – моей внутренней революции. Безусловно, это новый тип работы для меня и, конечно, результат нашего сотрудничества с Борисом, которое продолжается уже около восьми лет. И я бы сказал, что это начало новой линии в наших взаимоотношениях, которая, я надеюсь, продолжится в следующем совместном опыте.


Интервьюер: Как музыка связана с темой оперы?


Д.К.: Я бы ответил очень прямо. Данная связь реализована даже в том, как музыка структурирована и построена, потому что в ней есть три уровня. Первый я бы назвал тоталитарным – он нотирован нормальным, классическим, очень жестким способом. Это уровень солистов – они представляют тоталитарную идею. Есть другой уровень – я бы его назвал климат, и он более или менее непредсказуем и не поддается контролю, ты никогда не знаешь, как он развернется, будет ли он громким или очень мягким. И третий уровень – это хор. Люди, которые создают реальную атмосферу оперы, основанную на том, что они поют без перерыва больше часа, но они ориентируются при этом исключительно на свой слух: у них нет конкретной партитуры, только инструкция. Так как певцы хора следуют своему слуху, публика идет вслед за их интуицией. Эти три уровня и реализуют мое отношение к сцене, которое лежит в основании оперы.


Интервьюер: Как вы создавали электронный уровень музыки?


Д.К.: Электронный пласт состоит из начальных тактов знаменитой революционной песни «Варшавянка». Это песня русской революции, действительно пришедшая к нам из Варшавы и очень любимая Лениным. Я взял начальные такты этой песни и растянул их в сто раз. Мы отмечаем столетие революции, поэтому в сто раз. Таким образом, из меньше чем одной минуты песни я получил девяносто минут материала. Я назвал это трепанацией звука, потому что при растягивании звука, ты попадаешь на территорию между «всплесками» звука. Ты открываешь, трепанируешь материал, поэтому все, что вы слышали сегодня вечером – более или менее сделано в этой странным образом мелодичной, гармоничной музыке, которая родилась в результате процесса трепанации.


Интервьюер: Это основывается на том, что вы обсуждали с режиссером?


Д.К.: Да, конечно. Это родилось из базовой идеи текста проекта. С самого начала я искал точку, которая открыла бы мне доступ к теме. И этой точкой стала данная песня, символ революции.


Интервьюер: Меня интересует еще один момент: в арии Агриппины мы слышим фрагменты выступления, что это такое?


Д.К.: Это документальные записи нескольких речей Ленина, тоже немного растянутые, но не в сто раз. Своего рода прямое включение призрака коммунизма. Я назвал это дуэт, потому что это реальный дуэт призрака Агриппины и призрака Ленина.


Б.Ю.:Знаете, что меня поразило именно в музыке Курляндского? Концепт мне был известен, но самым неожиданным стала невероятная нежность, душевность, которую он вытянул из глубин текста «Октавии».Ведь там довольно парадоксальная ситуация: Нерон любит. Это любящая душа, наполненная чувством. А Сенека, который любит Нерона как ученика, говорит ему: «Твоя любовь невозможна», потому что народ не примет нарушение правил. Нерон отвечает: «Как же так, я - император, и даже любить не могу?». И при всей любви и нежности отношений между ними Сенека говорит: «Не можешь». Возникает парадокс, и зерно тирании расцветает страшными поступками. Нерон убивает мать и сжигает Рим, убивает Октавию и посылает на казнь Сенеку. Невероятная ситуация спрятана в этом тексте. И композитор вытащил эту любовь и поднял ее на время над происходящим сегодня. В каком-то смысле, нам было необходимо не кричать и вопить,как когда-то в 1980-е, но получить это милосердное переживание страшного времени. И этим наполнена музыка Курляндского. Внутри тиранической формы мне показалось это очень важным.


Интервьюер: Еще один вопрос об оформлении – оно впечатляюще масштабное и заставляет думать о гигантомании определенных эпох в истории. Следуете ли в этом какой-то традиции?


Б.Ю.: Гигантомания – это часть болезни, которую мы все переживаем. У нее много имен, и только одно из них – тирания.Художник-постановщик Степан Лукьянов потрясающим и очень точным образом воплотил это в центральном объекте – трехэтажном доме, который стал головой.


Д.К.: Пару слов о гигантомании. По моему ощущению, мы все примерно на час должны оказаться внутри огромной головы, музыкально и визуально. Таким образом, это всё про гигантоманию, и напрямую связано с идеями Степана Лукьянова – сделать большим что-то очень маленькое.


Интервьюер: Не могу сказать, что получил удовольствие от этой работы, но это было прекрасно! Действительно завораживающе. Я бы хотел увидеть другие ваши работы. Есть ли вопросы у публики?


Вопрос из зала: Как выглядит партитура?


Д.К.: Партитура выглядит довольно сложно, поскольку состоит из трех пластов, как я уже сказал. Для солистов это просто мелодичная музыка, там очень жесткая структура. У них нет шансов выйти за пределы временного интервала. Для хора это несколько инструкций. И третья – там нет партитуры, но есть базовый материал и программа, разработанная вместе с саунд-дизайнером Олегом Макаровым. Таким образом, там есть жесткая партитура, свободная партитура и отсутствие партитуры.


Вопрос из зала: А где дирижер?


Д.К.: Дирижер? Тут нет дирижера. Дирижер умер.


Б.Ю.: Тут есть две практики. Одна партитура – это то, что делает композитор. Другую делает режиссер:для такого спектакля, который по сути является «блокбастером», я делаю подробнейшую, соотнесенную с музыкальным текстом, со сценическим местом и всей системой аттракционов режиссерскую партитуру. Всё это соединено в единую партитуру и измерено до секунды. Изначально всё было в голове. И только в последний момент мы делаем разработку, и здесь нельзя ошибиться, так как сложная многослойная система делается очень быстро. Две партитуры, один спектакль.



Rene Van Peer leads a talk back with Boris Yukhananov and Dmitri Kourliandski

Muziekgebouw, Amsterdam, June 16


This conversation was conducted English and Russian. The text below has been edited for clarity and continuity.


RENE VAN PEER: Considering the theme, why this opera at this specific period in time?


BORIS YUKHANANOV: Ours is a time when tyranny has lifted its head in all its forms. We now stand before a world tree that bears just one fruit. This tree can grow no further until the fruit explodes. With our opera, our “opera operation,” with all of Dmitri Kourliandski’s genius and elaborate music, and relying on the magic that theatre has at its disposal, we are trying to speed up that process.


DMITRI KOURLIANDSKI: If I’m right, your question was why do we speak about this specific era? I would say that there is no time in this opera. We don’t speak about time at all. We don’t speak about concrete moments in time because tyranny, or love, or power, or death, etc., all exist forever, always, at the same time, in parallel. And in our lives we switch back and forth between these concepts. It’s very important always to remember that we are all tyrants actually. And at the same time we are all survivors of tyranny. It is up to us to question ourselves: who are we, and when do we apply these various concepts to ourselves.


BORIS YUKHANANOV: I would put it this way: The final tyranny is that of the brain.


RENE VAN PEER: Then what part of the opera is most important?


DMITRI KOURLIANDSKI: The question of what is most important is the most difficult for a composer. The most banal answer to that is: the whole opera is important.


RENE VAN PEER: And how about you, Dmitri?


BORIS YUKHANANOV: I thought you would say the finale. If we speak about climax, for instance, one of those terms from the lexicon of theatre poetics that is losing importance, then in some paradoxical manner we bring about a climax in Agrippina’s fifteen-minute aria. This is the slow, tender, terrible whisper of a mother who has returned from hell. This is the climax.


RENE VAN PEER: How does this current work follow from the earlier work that you did?


BORIS YUKHANANOV: There is an arc that connects this work with the end of the 1980s. Russia has survived three revolutions. The first was in 1917. The second was Perestroika, an era of regime change. The idea of connecting these two texts, Seneca and Trotsky, first came to me in the eighties. It was my desperate futurologistic cry. It was a declaration about what was going to happen to our country in the 1990s. It was a prophetic sense I had in my mind. Because we anticipated the coming spilling of blood and the coming fall of an empire, as well as all the horrible events in each individual life that were going to accompany this. And then all of it did occur. The revolution that is unfolding even now is akin to emptiness slowly doing vicious violence to itself. Here and now is when we need to speak about tyranny. This is the tyranny that emptiness wields over the human being. I recently came up with a formula. In regards to the individual, our era, as it were, markets emptiness. It puts forth special individuals whose function is to manaage and deal in emptiness. Their revolution is the third revolution.


DMITRI KOURLIANDSKI: I will answer this question concretely, because it falls outside my previous line of works. It really is a work apart. And that is very important for me, because it is, in a way, my own inner revolution. The material is dear to me, but for me it is definitely a new kind of work. This is surely the result of my collaboration with Boris, which has now lasted for eight years or so. I would say this is the starting point of a new cycle which I hope we will continue to develop in the future.


RENE VAN PEER: How does the music relate to the theme of the opera?


DMITRI KOURLIANDSKI: Directly, I would say. Even in the way it is structured, for example, in the way it is constructed. Because there are three layers in the music. I call the first layer totalitarian. This layer is notated in a normal, classical, very strict, fixed way. So, this is the layer of the solos. They represent the totalitarian idea. The next level, as I call it, is the climate. It is more or less unpredictable. You never know how it will turn, when it will be loud and when it will be very soft. It is unpredictable and is a more or less uncontrolled layer. The third layer is that of the chorus. The chorus is the people. The people create the true atmosphere of the opera. They sing nonstop for over an hour. But they rely exclusively on their own ears. There is no direct, no concrete score for them - just basic instructions. Since the chorus members are following their own ears, the audience is led by their intuition. These three layers represent my approach to the stage, which is the basis for this opera.


RENE VAN PEER: How did you construct the electronic layer?


DMITRI KOURLIANDSKI: The electronic layer is drawn from the early measures of the famous revolutionary song “Varshavianka.” This is the song of the Russian revolution. Although it originated in Warsaw, it was Lenin’s favorite song. So I took the beginning measures of this song and stretched it out one hundred times. It has been one hundred years since the revolution so we stretched it out one hundred times. As such, from less than one minute of music, I came up with nineteen minutes of material. I called it the “trepanation of sound,” because by stretching out the sound, you actually enter the territory in between the individual growls of sound. You open, you trepanize, the material, so all that you heard tonight is more or less made up of this strange melodic, harmonic material that emerges from this process of trepanation.


RENE VAN PEER: Is that something that you discussed with Boris?


DMITRI KOURLIANDSKI: Yes, of course. Because it comes out of the basic idea of the text of the project. In the very beginning I looked for a starting point that would open a door for me into this theme. This song was that starting point. It was the symbol of the revolution.


RENE VAN PEER: There was one point where I was wondering about a speech I could hear. I think it was during the aria by Agrippina. What was that?


DMITRI KOURLIANDSKI: That is Lenin speaking, several of Lenin’s speeches, documentary recordings, which were also stretched out a little bit. Not a hundred times, but a little. So it’s kind of direct speech from the ghost of communism. I call it a duet. Because it is a real duet for Agrippina and the ghost of Lenin. The ghost of Agrippina and the ghost of Lenin.


BORIS YUKHANANOV: What amazed me most in Dmitri’s music was the tenderness and soulfulness that Dmitri extracted from the depth of text. Naturally I’m referring to the text of “Octavia.” Therein lies a paradoxical situation. Nero loves. He is a loving soul. He is full of feelings. And Seneca, who loves Nero as a student, tells him: “Your love is impossible. The people will not accept it.” And Nero replies: “I am the emperor. Am I not allowed to love?” And with all the love and tenderness that exists between them Seneca replies: “No, you are not.” So the paradox arises from this confrontation. This is the seed of tyranny. It blossoms unexpectedly. Nero kills his mother, burns Rome, kills Octavia and sends for Seneca to be killed. That is the situation that is buried deep inside this text. And Dmitri took this love and brought it to bear, at least for a time, on the present. In some sense it was important for us not to shout like we did in the eighties. Our goal was to achieve a feeling that corresponded to the present time. This feeling of tenderness in a horrible time. This is what fills Dmitri’s music. I thought that was very important inside this tyrannical form.


RENE VAN PEER: I have a question about the design. It’s impressively huge. It is blown up to mythical proportions which makes me think of gigantomania as it has appeared throughout history. Is that tradition part of what you have done?


BORIS YUKHANANOV: Gigantomania is part of that sickness we are all experiencing. It has many names. Tyranny is just one of them. Stepan Lukyanov, the designer, embodied this in the central object – that three-story building that is a head - in an amazing and very precise way.


DMITRI KOURLIANDSKI: Just a few words about gigantomania. My sense is that we all must spend about an hour inside that enormous head, musically and visually. So, yes that’s gigantomania. It is very much connected to Stepan’s idea, to turn something quite small into something much bigger.


RENE VAN PEER: Well, I have to say that… I can’t say that I enjoyed it, but I thought it was wonderful. It was really fascinating. I want to see much more of you work. Are there now any questions from the audience?


SPECTATOR’S QUESTION: What does the score look like?


DMITRI KOURLIANDSKI: The score looks… well… it is quite complex. As I told you, it consists of three layers. For the soloists - simple melodic material, very strict. They have no opportunity to waver from the written score. For the chorus the score is a set of instructions. They actually read what to do, how to behave, how to react. This is the score for them. And for the third part the score is… there is no score, there is just basic material and there is the program that I developed with Oleg Makarov, who is the sound artist on this project. So, there is a strict score, there is a free score, and there is no score.


SPECTATOR’S QUESTION: Where is the conductor?


DMITRI KOURLIANDSKI: The conductor? There is no conductor. The conductor is dead.


BORIS YUKHANANOV: In theory and in practice there are two scores. One is the composer’s score. The director creates another. But for such a production, which is, in fact, a “blockbuster,” a style I have worked in for some time, I make a director’s score. It is very precise and it is connected to the music, the lighting, the movement on stage, and the work of the entire technical staff. It is all connected in one score and is measured down to the second. It was like those toy soldier games emperors used to play; we, the technical and other departments, played it all out beforehand in model form. It was all in our heads from the very beginning. And we put in details only in the last moment. There could be no mistakes. It was done very quickly, but all the parts came together. It is like a fresco. It is a complicated system of layers. Two scores. One show.

ПРЕССА
Череп Ленина как сокровищница // Об опере "Октавия.Трепанация" в Амстердаме

Deutschlandfunk // 16.06.2017

Йорн Флориан Фукс


Электронная опера "Октавия.Трепанация", мировая премьера которой состоялась на Голландском Фестивале в Амстердаме, демонстрирует причудливые сцены: от взгляда в содержимое черепной коробки Ленина и русских гимнов социализму до экскурсов в историю Римской империи. Вопрос, которому посвящено это произведение: можно ли постичь тиранию с помощью искусства?


Зрителей, входящих в зал, встречают то усиливающиеся, то затухающие звуковые волны, смешанные с электронными шумами. На сцене амстердамского Muziekgebouw стоит гигантская голова. Перед нею плавно колышутся безголовые фигуры. Это солдаты терракотовой армии, они тянут свой жалобный стон, тонкий, бессловесный распев. Внезапно голова поворачивается -- Ленин самолично смотрит на нас грозно горящими глазами.

В то время, как четверка танцующих надзирателей грубыми лающими криками приводит терракотовый хор в движение, ленинский череп открывается. Внутри него обнаруживается упрямый стоик, философ Сенека, который пытается противостоять своей судьбе. Алексей Коханов поет партию Сенеки красивым баритоном, роль его оппонента -- императора Нерона -- исполняет Сергей Малинин, чей ясный переливающийся тенор иногда возгоняется до фальцета. Нерон закутан в экстравагантную русскую мантию, под которой скрывается римский наряд.

Тирания в движении времени

Еще один участник дискуссий и философских споров -- военный в обличье сумасшедшего азиата. Режиссер московского Электротеатра "Станиславский" Борис Юхананов создает и инсценирует в своей "Октавии" причудливую встречу разных временных пластов, в центре находится вопрос о власти, о ее утрате и о тирании. По этому поводу голова Ленина подвергается трепанации, череп вскрывается. И оказывается самой настоящей сокровищницей.

Партитура Дмитрия Курляндского расширяет сложное построение пьесы, добавляя ей свой собственный странный мир. Поют здесь на русском языке. В качестве постоянной основы Курляндский берет до неузнаваемости растянутую и замедленную революционную песню, добавляя к ней хор, речитативы солистов с короткими ариями-включениями и обширную живую электронику.

Извержение вулкана в голове диктатора

Внутри ленинского черепа меняются видеопроекции -- от купола до извержения вулкана или -- ненадолго -- просто мирных облаков. А несколькими этажами ниже, прямо перед публикой, едет повозка, запряженная скелетами лошадей (на самом деле, кентавров -- прим. перев.), появляется дух Агриппины, целый женский хор, очень красивого звучания, исполняет партию Октавии, именем которой, собственно, и назван спектакль и которая является центральной фигурой пьесы, приписываемой (вероятно, ошибочно) самому Сенеке. А потом еще появляется Лев Троцкий, восхваляющий Ленина.

Троцкого здесь играет драматический актер -- и с его появлением мы внезапно оказываемся в своего рода живом радиотеатре со звоном колоколов, звуками лошадиных копыт и атмосферой городского базара. Не обязательно вслушиваться в каждую подробность этой блистательной смеси, можно просто отдаться игровой стихии, обращающейся ко всем человеческим чувствам и включающей в себя и легкость, и пафос, и послание.

Послание действительно звучит -- в тот момент, когда Троцкий над могилой Ленина требует от живых отныне самим взять на себя ответственность. Незадолго до этого серая масса терракотовых хористов-солдат избавляется от своих бесформенных униформ, хор появляется на сцене в футболках, теперь это индивидуумы, а не масса. Красивый жест надежды в финале этой умной постмодернистской работы, которая прекрасно обходится без тривиальных режиссерских выкрутасов.

(перевела Ольга Федянина)


Статья на языке оригинала


Скачать PDF


Oper "Octavia.Trepanation" in Amsterdam

Lenins Schädel als Fundgrube

Die Elektronik-Oper "Octavia.Trepanation" zeigt bei ihrer Weltpremiere beim Holland Festival in Amsterdam bizarre Szenen: von Einblicken in Lenins Schädel über russische Hymnen auf den Sozialismus bis hin zu Exkursen in die römische Geschichte. Das Werk wirft die Frage auf: Kann Kunst Tyrannei erklären?

Von Jörn Florian Fuchs


Wer in den Zuschauerraum kommt, der hört sanft an- und abschwellende Klänge, vermischt mit elektronischem Knistern. Auf der Bühne des Muziekgebouw am Amsterdamer Ij-Fluss steht ein riesiger Schädel. Davor bewegen sich kopflose Figuren sanft hin und her. Es sind Soldaten der Terrakotta-Armee, sie klagen ihr Leid in feinen, textlosen Kantilenen. Plötzlich dreht sich der Kopf und der leibhaftige Lenin sieht uns mit drohend leuchtenden Augen an.

Während vier tanzende Polizeischläger den Terrakotta-Chor mit grob gebellten Stoßlauten in Bewegung bringen, öffnet sich Lenins Schädel, darin hadert der störrische, stoische Philosoph Seneca mit seinem Schicksal. Alexey Kochanov singt das mit schönem Bariton, sein Gegenpart Kaiser Nero wird von Sergey Malinin interpretiert, Malinins hell glänzender Tenor wandert auch gern mal ins Falsett. Nero trägt dazu passend überkandideltes, russisches Ornat, darunter ein römisches Gewand.

Tyrannei im Wandel der Zeit

Ein in die Diskussionen und philosophischen Streitereien involvierter Präfekt kommt als durchgeknallter Asiate daher. Regisseur Boris Yukhananov vom Moskauer Stanislawsky-Elektrotheater kreiert und inszeniert mit "Octavia" ein wundersames Aufeinandertreffen verschiedener Zeitebenen, im Zentrum steht die Frage nach Macht, Machtverlust, Tyrannei. Dazu wird Lenins Kopf einer Trepanation unterzogen, also aufgebohrt. Und sein Schädel erweist sich als wahre Fundgrube.

Dmitri Kourliandskys Partitur erweitert die komplexe Anlage des Stücks mit einer sehr eigenen, schrägen Welt. Es wird Russisch gesungen. Als ostinate Grundlage dehnt Kourliandsky die Aufnahme eines Revolutionslieds bis zur Unkenntlichkeit, dazu kommen Einwürfe des Chors, bei den Solisten oft rezitativische Momente mit kleineren ariosen Stellen sowie umfangreiche Live-Elektronik.

Vulkanausbruch im Kopf des Diktators

Während in Lenins Schädel mal eine Kuppel, mal ein Vulkanausbruch oder – nur für kurze Zeit – freundliche Wolken projiziert werden, fährt mehrere Etagen tiefer, direkt vor dem Publikum, eine Kutsche mit skelettierten Pferden vorbei, erscheint Agrippina als Geist, wird die titelgebende Octavia aus dem wohl fälschlicherweise Seneca zugeschriebenen Drama von einem ganzen Frauenchor sehr klangschön verkörpert. Und dann taucht auch noch Leo Trotzki auf und huldigt Lenin.

Trotzki ist hier ein Schauspieler und auf einmal sind wir mitten in einem Live-Hörspiel mit Kirchenglocken, Pferdegetrappel, Marktatmosphäre. Man braucht nicht allen Einzelheiten dieses brillanten Mashups folgen, sondern sollte sich einlassen auf das sämtliche Sinne erregende Spiel aus Leichtigkeit, Pathos und Botschaft.

Eine Botschaft gibt es tatsächlich, wenn Trotzki am Grabe Lenins die Überlebenden auffordert, nun selbst Verantwortung zu übernehmen. Kurz zuvor hat die graue Menge der Terrakotta-Sänger-Soldaten ihre unförmigen Uniformen abgelegt, der Chor erscheint nun in T-Shirts, Individuen statt Masse. Ein schönes Hoffnungszeichen am Ende dieser klugen postmodernen Arbeit, die ganz ohne die einschlägigen Regiemätzchen auskommt.

ПРЕССА
Operamagazine.nl

Нерон и Ленин сливаются в единый образ на Holland Festival

Амстердам, 16 июня 2017

Франц Страатман


Мировая премьера, состоявшаяся в рамках Holland Festival в четверг, 15 июня, прекрасно вписалась бы в фестиваль Opera Forward Festival, организованный голландской национальной оперой в начале года. На суд зрителей была представлена новая российская опера с двойным названием «Октавия. Трепанация». Главные персонажи – Нерон и Ленин.


Сцена концертного зала Музикгебау была обустроена таким образом, чтобы туда уместилась гигантская голова первого вождя Советского Союза Владимира Ленина. Вокруг головы расположилась знаменитая китайская терракотовая армия в составе 77 воинов. На жутковатой средней части огромной сцены доминирует колесница, запряженная скелетами кентавров, на которой восседает Нерон. Сценография является творением дизайнера Степана Лукьянова, а также режиссера Бориса Юхананова и композитора Дмитрия Курляндского, составляющих творческое ядро московского Электротеатра Станиславский, центра новых форм в области кино, театра и оперы.


Режиссер и автор либретто Юхананов задумал оперу о тирании. В опере «Октавия. Трепанация» речь идет о двух исторических фигурах, которые тираническим образом управляли своими империями. Император Нерон сеял страх и смерть, чтобы удержать свою власть над Римом. Одной из его жертв была жена Нерона Октавия. Он развелся с ней и отправил ее в ссылку, на смерть. В своем спектакле Юхананов использовал фрагменты из пьесы «Октавия», приписываемой философу Сенеке, учителю Нерона. Нерон и Сенека ведут диалог о том, справедливо ли и правильно ли помимо Октавии уничтожить многочисленных противников Нерона.


Что связывает Нерона с Лениным? Вождь российских рабочих не чурался никакими средствами для построения коммунизма. Несмотря на то что Нерон был единоличным тираном, а Ленин пользовался широкой поддержкой партии, обоими, по мнению Юхананова, двигала жажда власти.


Юхананов не использовал тексты Ленина в своем либретто, но поместил в центр спектакля увеличенную во много раз голову Ленина в качестве символа власти. В этой голове, на которой производится трепанация, разыгрываются сцены с участием Нерона и Сенеки, и позже Октавии. Так же как после смерти Ленина проводилась трепанация его черепа, Юхананов открывает голову Ленина, чтобы показать, что происходило в мозгу тирана. Слово «трепанация» означает операцию по вскрытию костной ткани черепа. На куполообразной открытой части головы пылает огонь, а также видна колючая проволока. Нерон и Ленин сливаются в спектакле в единый образ.


Терракотовая армия олицетворяла мощь первого китайского императора. После смерти он мечтал похоронить всю армию в своей могиле, но в конечном итоге с ним были захоронены статуи воинов. В спектакле они являют собой безликую массу, которой командуют и расставляют по местам. Впечатляющее зрелище. Композитор Дмитрий Курляндский почерпнул музыкальный материал в революционной песне XIX века. Он использовал первые такты этой песни, растянув их в несколько раз, в результате чего получились длинные, вращающиеся друг вокруг друга электронные звуки, своего рода звуковое облако. Для партий Нерона и Сенеки она написал лирический речитатив.


Баритон Алексей Коханов прекрасно выразил своим пением и своей осанкой спокойно рассуждающего Сенеку, который мудро и терпеливо старается переубедить Нерона. Более резким звучанием (в основном с помощью перехода на фальцет при исполнении долго тянущихся частей слов) тенор Сергей Малинин противопоставил Сенеке образ нетерпеливого и неприступного Нерона. Октавия должна умереть и умрет. Ее ответная, исполненная укоризны ария поется октетом высоких женских голосов в голове Ленина. Эффектное визуальное и звуковое зрелище.


Несмотря на то что в опере мы не видим и не слышим самого Ленина, на сцене фигурирует его ближайший соратник Лев Троцкий. Троцкий (актер Юрий Дуванов, удачно загримированный под Троцкого) с мастерством оратора читает тексты, прославляющие великого вождя Ленина.


“Рим убийством тешится граждан”, - поет хор терракотовой армии. Мощный апофеоз тирании, существующей во все времена и во всех культурах. Жаль, что спектакль не был показан на более крупной площадке, и жаль, что было только два представления (15 и 16 июня).


Статья на языке оригинала


Скачать PDF


De wereldpremière die het Holland Festival op donderdag 15 juni bracht, zou ook heel goed gepast hebben in het Opera Forward Festival van De Nationale Opera eerder dit jaar. Getoond werd een nieuwe Russische opera met de dubbele titel Octavia. Trepanation. In de hoofdrollen Nero en Lenin.


Het podium van de concertzaal van het Muziekgebouw aan ’t IJ was ver uitgebouwd om plaats te bieden aan een enorm hoofd van de eerste leider van de Sovjet-Unie, Vladimir Lenin. Bovendien stonden er 77 figuranten opgesteld, uniform gekleed als soldaten uit het beroemde Chinese Terracottaleger.


Het griezelige middenstuk van dit grootse toneelbeeld werd gevormd door een span van driepaardmensen als skeletten, die een zegekar voorttrokken met daarop keizer Nero. Een schepping van ontwerper Stepan Loekjanov, met regisseur Boris Joechananov en componist Dmitri Koerljandski het artistieke hart van het Moskouse Stanislavski Electrotheatre, een centrum voor nieuwe uitingen op gebied van film, theater en opera.


Regisseur en tekstsamensteller Joechananov wilde een opera maken over het thema tirannie. Achter de titel Octavia. Trepanation gaan twee personen schuil die op tirannieke wijze hun rijk bestuurden. Keizer Nero zaaide angst en verderf om zijn macht over Rome in stand te houden. Eén van zijn slachtoffers was zijn vrouw Octavia. Hij liet zich van haar scheiden en stuurde haar in ballingschap om haar daar te laten doden. Om die situatie uit te beelden, koos Joechananov fragmenten uit een toneelstuk, Octavia getiteld, toegeschreven aan de filosoof Seneca, de leermeester van Nero. In een dialoog discussiëren Nero en Seneca over de juistheid dan wel onrechtvaardigheid om behalve Octavia ook vele tegenstanders te elimineren.


Wat verbindt Nero aan Lenin? De leider van de Russische arbeiders schuwde geen middel om de wil van het communisme aan het Russische volk op te leggen. Weliswaar was Nero een eenling-tiran en werd Lenin in zijn wrede beleid gesteund door het partijcollectief, toch is volgens Joechananov bij beiden machtshonger de drijfveer.


Hij verwerkte echter geen teksten van Lenin in zijn Russische libretto, maar hij stelde het hoofd van Lenin, enorm vergroot, centraal als teken van macht. In dat hoofd, waartoe de schedel werd opengeklapt, speelden de scènes met Nero en Seneca, en later met Octavia, zich af. Zoals na Lenins dood diens schedel werd geopend om zijn hersens te onderzoeken, zo liet Joechananov de schedel lichten om te tonen wat er in de hersens van een tiran omging. Trepanatie betekent schedellichting. In de klassiek vormgegeven koepel laaide onder meer vuur, en er was prikkeldraad zichtbaar. In de voorstelling smolten Lenin en Nero samen.


Het Terracottaleger verbeeldde de macht van de eerste keizer van China. Het liefst had hij bij zijn dood een heel leger mee willen nemen in zijn grafmonument, maar het werden terracottareplica van echte soldaten, paarden en wagens. In de voorstelling werden zij als gezichtsloze massa gecommandeerd en naar willekeur verplaatst. Een indrukwekkend schouwspel leverde dat op.


Componist Dmitri Koerljandski vond zijn muzikale materiaal in een negentiende-eeuws revolutionair lied, waarvan hij de eerste maten uitrekte tot lange, door elkaar wentelende elektronische klanken, een soort geluidswolk. Voor de partijen van Nero en Seneca schreef hij lyrisch spreekgezang.


Bariton Alexej Kochanov drukte in zijn zingen en in zijn postuur op perfecte wijze de rustig redenerende Seneca uit, die met wijsheid en geduld Nero op andere gedachten probeerde te brengen. Tenor Sergej Malinin zette daar met een fellere klank (vooral veel falsetliggingen op lang aangehouden woorddelen) een ongeduldige en ongenaakbare Nero tegenover. Octavia zal en moet dood. Haar verwijtende weerwoord werd, overeenkomstig haar naam, door acht hoge sopranen gezongen vanuit de schedel van Lenin. Spectaculair in beeld en geluid.


Weliswaar zagen noch hoorden we Lenin, maar diens naaste medewerker Leon Trotski kwam wel voor. Met teksten uit een lofrede op Lenin bij diens dood verheerlijkte Trotski (de acteur Joeri Doevanov in goed gelijkende vermomming) de grote leider met redenaarsstem en dito armgebaren.


“Rome zwelgt in moord op eigen burgers”, zo zong het Terracottaleger. Een krachtige apotheose over tirannie in alle tijden en culturen. Jammer dat deze productie niet in een grotere zaal werd gebracht en met meer voorstellingen dan op 15 en 16 juni.


door Franz Straatman

ПРЕССА
EL PAIS

Античная кровь в новой московской опере

Лучшие российские традиции в сочетании с сильной хореографической техникой интегрированы в спектакль «Октавия. Трепанация»

Р. Салас

Амстердам, 19.06.2017


Главный фестиваль театрального искусства в Голландии отмечает 70-летний юбилей, центральной темой которого стало понятие демократии. Так определил художественный руководитель фестиваля Р. Макензи (Великобритания, 1957). Выбор г-жи Маккензи бесспорно верен, и соответствует ее ценностям и творческим задачам (среди многочисленных заслуг г-жи Маккензи руководство Шотландской оперой, а также ведение проекта целевой культурной программы Олимпиады в 2012 в Лондоне).


После Амстердама фестиваль перенесется в Париж, музыкальный театр Шатле. Среди множества эффектных постановок особенно выделяется мировая премьера московского Электротеатра Станиславский «Октавия. Трепанация». Это глубокое, сложное произведение было создано творческим союзом художественного руководителя театра, Бориса Юхананова (Москва, 1957), музыкального руководителя Дмитрия Курляндского (Москва, 1976), а также балетмейстером Электротеатра, Андреем Кузнецовым-Вечесловым (Ленинград, 1948). Художник, дизайнер театра Степан Лукьянов, а также художник по костюмам Анастасия Нефедова помогают зрителю понять неоднозначный сценарий, центральной темой которого становится коммунистическое движение XX века.


Действие трагедии «Октавия», центральной темы постановки, происходит в 62 году н.э. во дворце древнеримского императора Нерона и длится три дня, в течение которых император разводится со своей женой Клавдией Октавией и женится на Поппее Сабине. Трагедия написана на латинском языке и авторство традиционно приписывается Сенеке. Кровопролитие, ужасные предзнаменования, мифический пожар в Риме – все это воплощение темы самопожертвования и неизбежности трагедии. Либретто умело соединяет классическое римское произведение и эссе Льва Троцкого о Ленине. Это соединение воплощено в метафоре «очередного побега от тирана и тирании в целом». Нерон, Сенека, Октавия, призрак Агриппины (убитой матери императора Нерона), Троцкий, кариатиды из мрамора, хор китайских воинов, механически танцующие балерины Красной Гвардии Троцкого, как символ московского позднего футуризма.


Хоровое пение и хореографическое исполнение соединяются в похоронной песне, метафорично озаряя слово «демократия», предупреждая манипуляции. В дизайне костюмов улавливаются штрихи творчества легендарного театрального художника, сценографа Большого Симона Вирсаладзе, который оказал влияние на образование и творческую карьеру художника по костюмам. Хореография в постановке демонстрирует ранее подавляемые тенденции эпохи соцреализма. Превосходные исполнители, электроакустический оркестр, а также разнообразие звуковых регистров демонстрируют истинное мастерство.


В центре спектакля буквально голова Ленина, которая открывается и внутри самого черепа предстает купол римского пантеона Агриппы, агора властных манипуляций и политической напряженности. Как же удалось соединять два столь разрозненных сюжета, не только в музыкальной, но и в театральной плоскостях? Ответ кроется в искусстве создания современной оперы, устремленной в рефлексию и эстетическое наслаждение. Следует также отметить, что г-н Кузнецов-Вечеслов, балетмейстер Электротеатра, из семьи великих артистов балета - сын знаменитых артистов Татьяны Вечесловой и Святослава Кузнецова, был дружен с советским балетмейстером Михаилом Барышниковым, который в 1974 стал «невозвращенцем» в Канаде. Это повлекло за собой гонения на Кузнецова-Вечеслова, последующую воинскую службу.


Мировая премьера «Октавия. Трепанация» привносит идею политического компромисса уже в «Новой России», как остаточного явления прошлого, напрямую и косвенно ставшей болью XX века, берущей начало со времен Великой Октябрьской Революции 1917 года и кульминирующая распадом СССР. Годом ранее, в 1989 происходит падение Берлинской стены и объединение Германии. Как раз в 1989 Борис Юхананов впервые осуществляет постановку «Октавия». Композитору Дмитрию Курляндскому на тот момент всего 13 лет (он родился в Москве в 1976 году). Новая версия оперы будет представлена этим летом в театре Олимпико, что находится в Виченце на Севере Италии. Опера адаптирована под особенности сцены, выполненной по проекту Андреа Палладио.


Статья на языке оригинала


Скачать PDF


Sangre antigua en una nueva ópera moscovita

La fuerte presencia coreográfica se inserta en la mejor tradición rusa en 'Octavia Trepanation'

ROGER SALAS

Ámsterdam 19 JUN 2017


El Holland Festival de Artes Performativas cumple este año su 70 edición y la directora artística, Ruth Mackenzie (Reino Unido, 1957) escogió el tema siempre vigente de la democracia. La solvencia de Mackenzie está fuera de toda duda, se confía en lo que hace y programa (ella dirigió la Ópera de Escocia y diseñó la Olimpiada Cultural de 2012 en Londres, entre otros trabajos ejemplares); tras esta edición en Ámsterdam se irá al teatro de Chatelet de París, pero entre otros montajes de impacto deja su huella el estreno mundial de la ópera Octavia Trepanation, del Electrotheatre Stanislavski de Moscú, una obra monumental y compleja ideada por el director Boris Kukhananov (Moscú, 1957), el compositor Dimitri Kourliandski (Moscú, 1976) y el coreógrafo Andrei Koeznetsov-Vetsjeslov (Leningrado, 1948).


Resulta difícil describir su escenario, impactante y desarrollado en la herencia plástica de las muy sacrificadas vanguardias rusas del siglo XX, por el escenógrafo Stepan Loekjanov y la inspirada vestuarista Anastasia Nefedova. La base es Octavia, ese drama trágico que damos (cada vez con más discrepancias entre los latinistas) por hecho es salido de la pluma de Séneca, ocurre en tres días del año 62 dC, momento en que Nerón se divorcia y exilia a su mujer, Claudia Octavia y se casa con Popea Sabina, corren la sangre y los presagios del horror, llega el falso y mitificado incendio de Roma, que se adiciona a esta ópera como un símbolo de inmolación colectiva e inevitable. El libreto mezcla con gran habilidad esa pieza romana clásica con el ensayo de Leon Trotski sobre Lenin. Sigue corriendo la sangre y el ritual plástico está marcado por una sola metáfora: huir una vez más del tirano y toda tiranía. Nerón, Séneca, Octavia, el fantasma de Agripina (madre del emperador y mandada antes a matar por él mismo), Trotski, las cariátides marmóreas, el coro representado por los guerreros chinos de terracota, los bailarines de la guardia roja personal de Trotski con sus movimientos mecanicistas que tienen su base estética en el tardofuturismo moscovita. Es un todo coral y coréutico que gira hacia un canto fúnebre y poderoso, hacia su metáfora esencial que ilumina la palabra democracia, alertando sobre su manipulación. El vestuario evoca la furiosa pincelada del mítico diseñador del Bolshói Simón Virsaladze (que participó en la formación de la diseñadora), y la coreografía rebusca en unas huellas lejanas, muy disueltas, que fueron largamente reprimidas en los tiempos del realismo socialista. Cantantes excelentes, un empaste acústico sobre una complicada banda electroacústica que les exige a todas las voces desde una afinación excepcional a unos registros muy comprometedores.


La gran cabeza de Lenin se abre y dentro aparece, en el vacío de ese cráneo, la cúpula romana del panteón de Agripa, un ágora de las manipulaciones del poder y el medrado que a veces reclama la subsistencia desesperada y otras la escalada política. ¿Cómo dos argumentos tan lejanos pueden encontrar un solo y unificador resultado teatral y musical? Es el arte de la ópera contemporánea, con su extraña mala salud de hierro, que a veces alumbra piezas como esta, que invitan a la vez al disfrute y a la reflexión. Como un detalle lleno de simbolismo puede agregarse, entre otros datos, que el coreógrafo dee Octavia Trepanation Koeznetsov-Vetscheslov, bailarín de carrera con inquietudes coreográficas, hijo de dos grandes artistas del Ballet Kirov de Leningrado (hoy de nuevo San Petersburgo): Tatiana Mikjailova Vetscheslova y Sviatovslav Koeznetsov, fue castigado cuando Mijail Barishnikov huyó en Canadá en 1974, era el amigo del alma del astro disidente, y eso lo condenó al servicio militar primero y al ostracismo después.


El estreno mundial de Octavia trepanation trae a la palestra que muchos de los artistas rusos (exsoviéticos) de hoy no eluden aún ahora, en la nueva Rusia, el residual (y crítico) compromiso político con sus pasados mediato e inmediato, esa larga herida del siglo XX que arranca antes de la revolución de octubre de 1917 y que culmina de manera simbólica en 1990 con la disolución de la Unión Soviética; un año antes, había caído el Muro de Berlín y contemporáneamente a la reunificación alemana, en 1989, Boris Yukhananov había estrenado en Moscú una primera versión de su Octavia. La ópera de no soñaba con nacer, pues su compositor, Dimitri Kourliandski, apenas tenía 13 años (nació en Moscú en 1976). La ópera tendrá una nueva versión este verano en el festival del Teatro Olímpico de Vicenza, adaptada a las singularidades del espacio monumental de Palladio.

ПРЕССА
Nieuwenoten.nl

Дмитрий Курляндский / Борис Юхананов – Oктавия. Трепанация

16 июня 2017

Бен Таффейн


Русские и диктаторы – такое впечатление, что они созданы друг для друга. Композитор Дмитрий Курляндский и режиссер Электротеатра Станиславский Борис Юхананов неспроста посвятили диктатуре свою новую оперу «Октавия. Трепанация», мировая премьера которой состоялась в Музикгебау в рамках международного фестиваля Holland Festival.


Юхананов обращался к этой теме уже в 1989 году. В качестве основы для своего тогдашнего спектакля и нынешней оперы он использовал классическую трагедию «Октавия», приписываемую философу Сенеке и рассказывающую о разводе императора Нерона со своей женой Октавией, а также эссе русского революционера Троцкого, прославляющего Ленина. В опере фигурирует и третий диктатор - Цинь Шихуанди. Этот первый китайский император известен тем, что похоронил с собой целую армию терракотовых статуй китайских воинов. Изначально он хотел похоронить настоящих воинов, но, к счастью, советники императора помешали осуществлению его планов.


Композитор Дмитрий Курляндский, победивший в 2003 году на конкурсе «Гаудеамус», ставит перед слушателями нелегкую задачу. Во-первых, в этой полуторачасовой опере очень мало действия. Мы слышим длинный диалог между Нероном и Сенекой, а также серию монологов Агриппины (матери Нерона), Октавии и Троцкого. Однако фабула как таковая в опере отсутствует. Есть она в музыке, в основу которой положена революционная песня советских времен «Варшавянка». Курляндский взял первые несколько тактов этой песни и растянул их на полтора часа! Получился звук, бесконечно растянутый в микротональной системе тонов и производимый с помощью электроники с вкраплениями отрывков из революционных мелодий, голосов и звуков часов. Кроме того, мы слышим мрачный дроун в исполнении колоссального хора, терракотовой армии. Безголовые воины этой армии символизируют массу, которая безвольно подчиняется диктатору. Музыкальный колорит обеспечивается певцами, которые частично исполняют свои арии речитативом, за исключением первого, а иногда последнего слова, которое совпадает с разреженными звуками хора и электроники. Троцкий ведет собственную, особенную партию – текст, произносимый высокопарно и восторженно, в духе революции. Благодаря использованию электроники, атмосферы микротононов и порой весьма необычного способа пения эта опера приобретает сюрреалистический, иллюзорный характер. Этот характер соответствует и огромной голове Ленина на сцене. В самом начале оперы голова открывается, начинается трепанация черепа. Ленину действительно делали трепанацию после его смерти, чтобы выяснить, отчего он умер. В опере трепанация черепа позволяет заглянуть в мозг диктатора и увидеть его мысли и иллюзии, символично представленные среди прочего извержениями вулкана и морем огня. В конце оперы голова закрывается, а участники хора появляются на сцене без своих терракотовых костюмов. Они теперь свободные индивиды. Оптимистический конец.


Статья на языке оригинала


Скачать PDF


Dmitri Koerljandski / Boris Joechananov – Octavia. Trepanation (Concert Recensie)

Geplaatst op 16 juni 2017

door Ben Taffijn

Muziekgebouw aan ’t IJ, Amsterdam (Holland Festival) – 15 juni 2017


De Russen en dictators, het lijkt wel of ze voor elkaar bestemd zijn. Na eeuwenlang zuchten onder tirannie leek er begin jaren ’90 met de val van het communisme eindelijk verandering op komst. Tot Vladimir Poetin het toneel beklom en we inmiddels weer terug bij af zijn. Componist Dmitri Koerljandski en regisseur Boris Joechananov, beide Russen en actief binnen het Stanislavsky Electrotheatre, kozen dan ook niet zo maar voor het thema dictatuur voor hun nieuwe opera ‘Octavia. Trepanation’ die als onderdeel van het Holland Festival in het Muziekgebouw aan ’t IJ zijn wereldpremière beleeft.


Joechananov toog reeds in 1989 met het thema aan het werk, toen in de vorm van een toneelstuk. Als basis gebruikte hij het klassieke Romeinse drama ‘Octavia’, dat toegeschreven wordt aan de filosoof Seneca en dat handelt over keizer Nero’s scheiding van zijn vrouw Octavia, en een essay dat de Russische revolutionair Leon Trotsky schreef in verering voor Lenin. Voor de opera kozen de beide heren nog een derde dictator, namelijk Qin Shi Huangdi. Deze eerste Chinese keizer kennen we door het enorme leger aan soldaten gemaakt van Terracotta dat hij meenam in zijn graf. Eigenlijk wilde hij echte soldaten laten begraven maar die plannen konden zijn adviseurs gelukkig bijtijds verijdelen.


De componist Dmitri Koerljandski, die in 2003 nog de Gaudeamus Award won, maakt het ons als luisteraars met deze opera allesbehalve gemakkelijk. Om te beginnen zit er opvallend weinig handeling in deze opera van anderhalf uur. We horen een uitgebreide dialoog tussen Nero en Seneca en een serie monologen, van de geest van Agrippina (Nero’s moeder), Octavia en Trotski. Maar een echt verhaal zit er niet in. Maar het aparte en voor sommigen wellicht ontoegankelijke, zit hem in de muziek. Als basis hiervoor diende een revolutionair lied uit de Sovjet tijd, ‘Varsjavjanka’, waarvan Koerljandski louter de eerst paar maten gebruikte die hij uitrekte tot die anderhalf uur! Wat je dan overhoudt is klank, eindeloos uitgerekte klank in een microtonaal toonstelsel. Voortgebracht middels elektronica, aangevuld met allerhande geluiden van revolutionaire liederen, stemmen, klokken, in flarden. Daarnaast horen we een reusachtig koor, het terracotta leger, een soort van donkere drone voortbrengen. Zij, deze beelden zonder hoofd, symboliseren de massa die zich laat gebruiken door de dictator. Muzikale kleuring komt er van de zangers die en dat is heel bijzonder, hun teksten voor een deel in een vorm van spreektaal zingen, behalve het laatste woord, of soms het eerste, dat samenvalt met de ijle klanken van het koor en de elektronica. Trotski gaat daar op geheel eigen wijze dwars doorheen. Zijn partij is een gesproken tekst die met veel bombarie en verering wordt gebracht, volledig in stijl met de revolutie. Door het gebruik van elektronica, veldgeluiden, de microtonale stemming en de soms zeer afwijkende wijze van zingen heeft deze opera iets surrealistisch en onwezenlijk.


Het past goed bij de enorme kop van Lenin op het podium. Helemaal aan het begin gaat zijn schedel open, wat we een trepanatie noemen. Lenin overkwam dit zelf na zijn dood omdat men wilde weten waaraan hij gestorven was. In deze opera krijgen we door het lichten van de schedel een beeld van de gedachten en waandenkbeelden van de dictator, onder andere gesymboliseerd door vulkaanuitbarstingen en vlammenzeeën. Aan het eind van de opera gaat het dak er weer op en zien we de koor leden zonder hun terracottaverpakking. Ze zijn weer vrije individuen geworden. Een hoopvol einde.

ПРЕССА
Ведомости

На Holland Festival показали оперу «Октавия. Трепанация»

Спектакль Электротеатра «Станиславский» разыгрывается в голове Ленина

Дмитрий Ренанский


Из актового зала московского жэка – на сцену футуристического Muziekgebouw, главной в Голландии площадки новой академической музыки, из позднесоветского андеграунда – в западный театральный мейнстрим. Сочиняя с композитором Дмитрием Курляндским оперу по заказу легендарного Holland Festival, Борис Юхананов вернулся к замыслу, объединившему трагедию Сенеки «Октавия» с фрагментами эссе Льва Троцкого о Ленине и впервые реализованному в драматическом спектакле 1989 г. Сегодня постановка столичного Электротеатра «Станиславский» удачно вписалась в общемировой календарь мероприятий, посвященных 100-летию революции 1917 г., став одним из смысловых центров амстердамского форума, посвященного этим летом теме демократии. По соседству с премьерами Ромео Кастеллуччи, Бориса Шармаца, Димитриса Папаиоанну и других лидеров нового европейского театра «Октавия. Трепанация» чувствовала себя в Амстердаме очень комфортно – полуторачасовой междисциплинарный проект на стыке актуальной музыки, инсталляции и театра говорил с публикой Holland Festival на внятном ей художественном языке.


В центре сцены – исполинская голова Ленина, бесшумно вращающаяся вокруг своей оси и гипнотизирующая электрическим взглядом раскосых немигающих глаз. Взрезаемый лазером череп скрывает террасу, где на фоне апокалиптического видео Нерон (Сергей Малинин) и Сенека (Алексей Коханов) неторопливо распевают пустопорожние, отсылающие разом ко всей оперной традиции дуэты: всякая власть безлика. Покой тиранов СССР и Древнего Рима охраняет терракотовая армия обезглавленных гигантов – не сразу замечаешь, что в скульптурных костюмах-скафандрах Анастасии Нефедовой прячутся голландские хористы, перевоплотившиеся в беспомощных зомби, спотыкающихся на каждом шагу слепцов, подстегиваемых гортанными окриками одетых в кислотно-кровавый латекс красноармейцев. В финале «оперы-операции», как называют «Октавию» авторы спектакля, в голове Ленина прорастает фигура Будды – место тирании занимает нирвана. Впасть в нее зрителям, впрочем, так и не удается: тщательно организованная режиссурой последовательность сильных театральных жестов рождает саспенс, заставляющий следить за «Трепанацией» буквально не дыша.


За большим стилем имперского фасада «Октавии» Бориса Юхананова скрывается нежный, эфемерно-хрупкий звуковой мир партитуры Дмитрия Курляндского – интонационный облик его новой оперы отнюдь не так радикален, как можно было ожидать от самого бескомпромиссного российского композитора наших дней. Музыкальную драматургию спектакля образуют три контрастных пласта: условный традиционализм вокала Сенеки и Нерона, сотканная из шепотов и вздохов хоровая партия и живая электроника, за которой в ручном режиме присматривает саунд-дизайнер Олег Макаров. В постоянно меняющем очертания зыбком мареве отзвуки голосов вокалистов микшируются с фонограммами выступлений Ленина и «Варшавянкой» – первыми тактами революционного гимна, замедленными композитором почти в 100 раз. Лирические кульминации «Октавии» – ария-спазм Агриппины (феноменальная Арина Зверева) и катарсический финал, в котором восемь сопрано ансамбля Questa Musica, наблюдая за рождением и истаиванием звука, сплетаются в коллективное хоровое тело. Московская премьера проекта намечена на будущий год, еще раньше, в октябре, «Трепанацию» покажут в палладианском театре Олимпико в Виченце. Амстердам

ПРЕССА
Радио свобода


Троцкий не поет

Борис Нелепо


К столетию Октябрьской революции на Holland Festival прошла премьера оперы Бориса Юхананова и Дмитрия Курляндского "Октавия. Трепанация"


Семиметровая голова Ленина, запряженная кентаврами-скелетами колесница, занимающая всю сцену безголовая армия, призрак убитой тираном матери, заходящиеся в зловещем танце красноармейцы, блуждающие тени. Такова вселенная новой оперы Бориса Юхананова и Дмитрия Курляндского "Октавия. Трепанация", премьера которой состоялась в Амстердаме на юбилейном семидесятом Holland Festival. Борис Юхананов, художественный руководитель Электротеатра Станиславский, принадлежит к редчайшему типу режиссеров, создающих в театре отдельные законченные миры. Так, в оперном сериале "Сверлийцы" он придумал параллельную реальность со своими законами, героями и мифологией. Но природа "Октавии" иная, этот спектакль похож не то на сон, не то на предсмертное видение, где встретились приписываемая Сенеке одноименная трагедия и тексты Льва Троцкого.


"Октавия. Трепанация" – крупнейшее событие для современного российского театра. Гастроли отечественных трупп на международных фестивалях в последние годы не редкость. Но в данном случае старейший в Нидерландах Holland Festival выступил сопродюсером и инициатором постановки. После мировой премьеры запланировано большое турне (следующий пункт – Виченца в Италии), заключительным пунктом которого станет Электротеатр Станиславский, командой которого и создана "Октавия". Оказавшись в зале современного Muziekgebouw ("Дом музыки"), еще до начала действия зритель обнаруживает себя перед лишенной голов, застывшей толпой в огромных коричневых костюмах. Это терракотовая армия – так окрестили статуи воинов, захороненные в Китае вместе с первым императором династии Цинь. Властными окриками красноармейцы уводят армию вглубь сцены – по разные стороны от головы Ленина размером с дом. Следует трепанация, голова открывается, внутри ведут спор Сенека и Нерон.


В самом начале проекцией текста на голову дается краткое содержание трагедии: "Кесарь Нерон дает развод Октавии, которую ненавидит, и женится на Поппее Сабине. Смятение и бунт народа, вызванные упомянутым разводом, Нерон подавляет многими казнями, Рим уничтожает огнем, а Октавию, посланную на Пандатарию, велит убить". Либретто Юхананова и Курляндского точно следует "Октавии" Сенеки – с небольшими сокращениями. Из действующих лиц авторы убрали кормилиц Октавии и Поппеи, саму Поппею, оставили лишь один монолог Октавии, лишили слов (но не музыки) хор римских граждан, их заключительные реплики передали Сенеке. Принципиальное изменение – включение Троцкого, чья речь воспроизведена по статьям и автобиографии. Юхананов уже однажды совмещал эту пьесу с эссе Троцкого в "Октавии" 1989 года, где, по его словам, он предчувствовал скорое крушение империи и последовавшее за ним кровопролитие. Документация спектакля стала одиннадцатой главой монументального видеоромана "Сумасшедший принц", она пока не смонтирована.


Еще один элемент сценографии – тройка скелетов-кентавров. Тройственность все время обыгрывается в "Октавии". Три империи – Древний Рим, Советский Союз и Китай, о котором напоминает не только хор, но и одетый в восточный костюм префект Нерона. Три сценических пространства – возвышающаяся голова Ленина, где устроен словно парящий в небе балкон и видеопроекция, сама сцена и находящееся на ней, но все-таки отдельно подземное царство, которым заправляют загробные посланники-красноармейцы с ружьями-рогатками. Именно они уводят являющийся нам призрак Агриппины, матери Нерона.


Наконец, три музыкальных уровня. Дмитрий Курляндский взял первые такты революционной "Варшавянки" в исполнении разбившегося в авиакатастрофе Ансамбля имени Александрова и замедлил первую фразу, растянув ее на 90 минут, то есть провел музыкальную трепанацию. После показа он так объяснил мне метод работы: "Когда ты настолько растягиваешь музыкальный материал, он открывается с совершенно другой стороны. Будто бы заглядываешь внутрь звука, оказываешься между молекулами, гранулами звука. Там открываются удивительные миры, гармонические и мелодические, которые совершенно никак не контролируемы, это найденные миры. Они там были, но их никто не видел и не слышал никогда". Отталкиваясь от получившегося материала, Курляндский написал арии и дуэты.


В этой опере нет музыкальных инструментов и, соответственно, дирижера. Второй уровень – живая электроника Олега Макарова, ведущего спектакль. В ее основе все та же замедленная, не распознаваемая человеческим слухом "Варшавянка", которую Макаров во время действия пропускает через фильтры. Однажды слышатся неразборчивые отрывки речей Ленина. И наконец, хор терракотовой армии – "своего рода живой акустический резонатор", у которого нет точной партитуры, но есть набор инструкций, как реагировать на происходящее извне. Это 78 человек, скрытых тяжелыми костюмами. В современной академической музыке зачастую вынесен за скобки вопрос непосредственного эмоционального переживания. Тем сильнее завораживает "Октавия": несмотря на всю сложность замысла, как музыкального, так и концептуального, это, наверное, одна из самых доступных работ Юхананова, работающего здесь в первую очередь с чувственным восприятием.


Нерон сжег Рим, казнил мать, отправил на смерть Октавию. Он появляется здесь с окровавленными руками (Сергей Малинин, Принц Сверленыш из "Сверлийцев"). И в то же время это растерянный, испуганный Нерон. Чаще всего он повторяет слово "страх". "Что ж, сделать не могу я то, что можно всем?" – спрашивает он Сенеку, призывающего его отказаться от запретной любви. Обращающийся к Фортуне Сенека (Алексей Коханов) – наставник, от которого отказывается воспитанник. С этой парой рифмуются Ленин/Троцкий. После смерти учителя Троцкий потерян. В "Октавии" он не поет – язык меняется, тирания остается. Играющий его Юрий Дуванов произносит четыре монолога: мемуар о первом знакомстве с Лениным, все еще человеком; рассказ о превращении Ленина в символ революции, о котором узнают из газет; болезнь и, наконец, смерть ("Ленина нет. Нет более Ленина").


Для Юхананова всегда был принципиален приоритет индивидуальности над системой и политикой. Так и в "Октавии". Не в упрощенном, наивном смысле – "тиран тоже умеет любить", – а в принципиально заданной им рамке спектакля, где, в конечном счете, имеет значение только отдельный человек. Потому так поражает финал, когда бывшая безликой армия, несколько десятков человек, выходит на сцену без костюмов, у каждого – имя на футболке, каждый смотрит на нас. Только на первый взгляд кажутся простыми выстроенные в спектакле оппозиции. Кажется: есть голова тирана и безликая терракотовая масса. Но именно она противится воле Нерона, не готова простить предательство Октавии. Такой же Октавией для людей, жаждущих окончания Первой мировой войны, становится Ленин. Если тиран – одна голова на всех ("в первую голову", – как выражается Троцкий), то тело бунтует, как неожиданно протестует Нерон, которому привиделась любовь.


И в этом снова возникающем тройственном пространстве – лидеров и массы ("Рим убийством тешится граждан") – Юхананов и Курляндский выделяют тех, с кем они – как демиурги этого мира – безоговорочно рядом. Это две отправленные на смерть жертвы. Жуткая, изнурительно долгая – как речь любой жертвы – ария призрака Агриппины ("матери, жены и мачехи") и предсмертный монолог Октавии. Агриппина является из подземного царства и, завершив петь, снимает парик, словно сдирая с себя скальп. Самая же пронзительная часть отдана Октавии, которая разделена на восемь исполнительниц, поющих на фоне звездного неба. "Где тот соловей, что стонам моим ответит песней?" Единственное для нее утешение – подаренная ей Курляндским музыка.


Конфигурация тиранов и жертв переменчива, ведь и Агриппина пролила немало крови. Но для Юхананова нет прошлого, он готов оказаться рядом с теми, кто обречен на страдание именно сейчас. Им может быть и Нерон – в моей самой любимой сцене они долго смотрят друг другу в глаза с Троцким. Поддается ли этот момент интерпретации, словесной расшифровке? Не думаю, но в нем и кроется вся красота режиссерского проекта.


В финале в голове Ленина возникает надувная статуя Будды. Мне сразу же вспомнился постэкзотический роман "Бардо иль не Бардо" Антуана Володина, изобретательно зарифмовавшего память о когда-то случившейся неудачной революции и посмертные буддистские практики. Быть может, эти завораживающие полтора часа на сцене – видения блуждающего в темноте после смерти Ленина? Замедлившие в сто раз (в сто прошедших с Октябрьской революции лет) музыку революционной песни Курляндский и Юхананов создали мир теней, где возможна встреча разных времен, разных видов театра, где даже призрак спектакля тридцатилетней давности "Октавия" встречает свое перерождение в оперу "Октавия. Трепанация". И тогда пусть душа тирании так и продолжает блуждать в этом промежуточном состоянии и не перерождается снова.

ПРЕССА
Colta


Gesamtkunstwerk Ленин

«ОКТАВИЯ. ТРЕПАНАЦИЯ» БОРИСА ЮХАНАНОВА НА HOLLAND FESTIVAL

Софья Дымова


В фокусе юбилейного, отмечающего семидесятилетие, Holland Festival — тема демократии, трактуемая и исследуемая интендантом Рут Маккензи максимально широко: и как форма общественного устройства, и как принцип равноправия эстетик и стилей, наконец, как попытка уничтожить иерархию между публикой и художниками. «Октавия. Трепанация» Бориса Юхананова и Дмитрия Курляндского, копродукция легендарного форума и столичного «Электротеатра Станиславский», соседствует в программе с документальным спектаклем про Brexit из Лондона, contemporary dance на музыку «Весны священной» из Чили, новыми постановками Робера Лепажа и Ромео Кастеллуччи и традиционным театром Индонезии — в 1947 году, когда в Амстердаме был проведен первый Holland Festival, в стране шел процесс освобождения от голландского колониального режима. Индивидуальной свободе поет осанну и «Октавия. Трепанация».


Опера-инсталляция — с гигантской головой Ленина в центре сцены, с колесницей, запряженной тройкой истлевших кентавров (сценограф — Степан Лукьянов), и с восемью десятками местных хористов, упрятанных в облачения воинов терракотовой армии, — выглядит апофеозом всего пугающего, что имиджево связано с Римской империей, с Советской Россией и с Древним Китаем как частными случаями тирании. Русские идут — так, вероятно, думала амстердамская публика, наблюдая в начале спектакля за четверкой красноармейцев, одетой художницей по костюмам Анастасией Нефедовой в пропитанную кровью кожу. Но операция, которую Юхананов проводит в «Октавии» на мозге Ленина, осуществляется одновременно и на зрительском сознании — снимая фантомные боли и редуцируя страх. В будущем сезоне спектакль доедет до Москвы, ближайшие сеансы «Трепанации» состоятся в октябре в Виченце — на сцене Teatro Olimpico Андреа Палладио.


Авторитетная голландская газета NRC Handelsblad назвала музыку Дмитрия Курляндского «опьяняющей». Избавление от опьянения властью — сверхсюжет полуторачасового спектакля, устроенного как сеанс врачевания мозга тирана: в самом начале «Октавии» по лбу истукана бежит лазерная строчка невидимого трепанатора. Хор безголовых воинов, поделенный на два отряда, мерно и почти невидимо копошится, издавая попутно звуки, похожие на стоны: каждого солдата терракотовой армии будут выдергивать из толпы по одному бодрые красноармейцы с винтовками и вести — беспомощных, слепых — на места, уготованные им историей. Спотыкающиеся гиганты, послушно ведомые вооруженной властью, на поклонах снимут свои костюмы — и перед залом предстанет разномастная толпа улыбчивых голландских артистов в футболках с собственными именами: утверждая свободу личности, этот заключительный жест окончательно превращает «Октавию» в подлинно открытый, интернациональный, фестивальный проект в лучшем смысле слова.


В либретто оперы объединены два источника — эссе Троцкого о Ленине и приписываемая Сенеке пьеса о Нероне, чей развод с нелюбимой Октавией положил начало римской резне. Два тирана, разделенных веками, встречаются на театральной сцене, чтобы показать, как и из чего складывается стратегия и тактика насилия, заряженного невероятной личной энергией и страстью. Электронная партитура Курляндского построена на растянутом во времени фрагменте революционной «Варшавянки» с вкраплениями фонограмм выступлений Ленина, тиканья часов, цоканья лошадиных копыт — как в эпизоде с прибытием в Лондон Троцкого. Артист Электротеатра Юрий Дуванов — чуть гротескный грим, традиционный дорожный саквояж в руках, столь же традиционный способ существования — вещает о том, как в 1902 году приехал в Лондон, как нанял кэб и как постучался в дверь к только что проснувшемуся Ленину. В финале, уже после того, как история с Нероном и погубленной им Октавией завершится пожарищем в черепной полости вождя, Дуванов-Троцкий расскажет о потере, которую не смогла предотвратить медицина.


Но терапия, осуществленная на территории искусства, способна вылечить историю: в очищенном от больных клеток черепе Ленина под занавес надувается резиновая фигура Будды, и зал с облегчением смеется, считывая одновременно и утопичность, и иронию финального coup de théâtre. Проводя символическую трепанацию на глазах у европейского зрителя, режиссура выводит нас за пределы эстетического. Парадокс, что называется, налицо: «Октавия» Юхананова—Курляндского — идеально выверенное зрелище, работающее с совершенством часового механизма. Но создатели спектакля сознательно заходят на территорию жизни, причем западной или отечественной — не так уж важно: темы тирании, революции и свободы одинаково значимы сегодня и тут, и там.