Исповедь молодого человека

Я уже открыл, что у Ф. Достоевского люди появляются и исчезают (а не входят и уходят), — и в этом тоже примета времени. Я понимал, что природа первоисточника требует сжатого и условного времени. В будущем спектакле должен ощущаться туман петербургской улицы, и весь он (спектакль), как и роман, — на улице в неясном свете фонарей, "где всегда какая-то тайна. Словно из тумана выглянет неведомый, ужалит душу героя знанием этой тайны и сгинет...”. Так из-за угла вдруг является Подростку Версилов и пропадает вновь, или Стебельков, или князь Сережа. Как передать гигантский город, властвующий над людьми, Петербург-оборотень, “город на болоте, жизнь на болоте, в тумане, без корней, все врозь, какие-то блуждающие болотные огни, ненавидят ли друг друга, любят ли, но всегда мучают друг друга...” Лабиринты улиц. Лабиринт сознания. Лабиринт мук, через которые проводит Ф. Достоевский своих героев. Мне казалось, что именно в лабиринте что-то есть, в нем кроется какая-то разгадка пластики будущего спектакля. Никакой гармонии. Никакой симметрии. Все тревожно, зыбко, неясно, иррационально. И при этом тема распада России, трагедия “случайного семейства”, семейства дворянина и крепостной девушки, семейства, по самому происхождению (утверждение Достоевского) обреченного на муки неудовлетворенности, на несбыточность. Я уже знал, что. роман написан Ф. Достоевским в яростной полемике с Л. Толстым. <...> Идеальному семейству Ростовых он противопоставил случайное семейство Версилова с его тоской, несчастьем, неудовлетворенностью и мукой. Город и Подросток! Город и Версилов! Сутолока и пустота. Сутолока и пустота вокруг Подростка, вокруг Версилова. Мне мерещились какие-то ширмы, а за ними люди и обязательная асимметрия... Хаос, беспорядок, лабиринт, множество точек, из которых может появиться герой. Исчезновение мебели и внезапное появление ее — блуждающая мебель! — а в финале все открыто, все распахнуто, какая-то мебельная свалка ушедших эпизодов, ушедших страданий и где-то далеко, в глубине, на своей кровати одинокий Подросток, поверяющий последние мысли исповеди: “Что могло таиться в душе иного подростка тогдашнего смутного времени — дознание не совсем ничтожное, ибо из подростков создаются поколения”. Все это за один вечер я рассказал художнику Д. Боровскому. <...> Он сумел выразить мои мысли языком пластики, привнести свое, новое качество, и это новое качество изменило мое первоначальное представление о будущем спектакле и в то же время сохранило образный смысл моего исходного видения. Я увидел лабиринт темно-зеленых, тающих во тьме ширм, бытовых ширм девятнадцатого века — более ста створок, могущих сжиматься, разжиматься, соединяться в причудливые фигуры, распадаться, открывая все пространство. Между ними притаилась мебель. Ширмы были и выше и ниже, изящные и погрубее — все это вместе создавало и мир города, и лабиринт улиц, интерьер и экстерьер одновременно. Фантазия мгновенно заработала, приспосабливая эпизоды инсценировки к макету, перекладывая решения на пластику.

М. Резникович активно переносит на сцену повествовательные и публицистические элементы романа. Весь спектакль — это большой монолог-исповедь подростка. Его течение изредка прерывается игровыми моментами. С помощью все тех же ширм на сцене выгораживается пространство для встречи подростка с другими героями спектакля. Благодаря этому удачному композиционному приему сценическое время расходуется достаточно экономно. Одновременно сохраняется та стремительность, «калейдоскопичность» событий, которая так свойственна роману Достоевского. В ограничении и скупости бытовых аксессуаров угадывается стремление постановщика сосредоточить внимание зрителей не на внешнем, событийном действии, а на внутренней драме героев спектакля. С первой же сцены — вступительного монолога подростка — наше видение и восприятие сосредоточено на лицах актеров. Этому помогает театральный свет, точно передающий «рембрандтовский» характер освещения в романах Достоевского. Актеры и режиссура пытаются не только «угадать, что могло таиться в душе иного подростка тогдашнего смутного времени», но и показать трудный процесс нравственного роста несложившейся личности, историю неудавшейся попытки найти свой идеал вне общества.