«Парасомнии». Отзыв зрителя

Сходил вчера в Электротеатр на «Парасомнии», сочинение Dmitri Kourliandski и Vera Martynov.

Довольно сильнодействующая штука, сделанная минимумом хорошо выбранных средств.
Еще одна демонстрация того, что материала не обязательно надо много.
Можно и мало, просто он должен быть точно найден и в правильном порядке выстроен.

Поскольку это мюзикл, там поют.
Поскольку это мюзикл-штрих, вокал исключительно одноголосный – везде поет либо солист, либо (пару раз ближе к концу) хор в унисон.

Пение везде медленное и негромкое, между фразами достаточно большие паузы, ритм мелодий выровненный, с поступательным движением от звука к звуку.
Звучит все это примерно так, как любой поющий человек (и особенно поющий любительски, непоставленным голосом) слышит сам себя изнутри.
Это максимально неконцертная и нетеатральная модель пения, не преподнесение звукового объекта зрителю, а самоуглубление, пение под нос, себе самому, а не кому-то.
Т.е. зритель как бы перемещается герою (лирическому – персонажей в спектакле нет) в голову и совпадает с ним в интроспекции.

Аккомпанемент поющему устроен из него же самого – на голос навешены внушительные дозы реверберации и дилея.
Т.е. голос помещается в обширное и довольно гулкое пустое закрытое аудиопространство (очень помогает многоканальное аудио – в зале по периметру висит десятка полтора колонок).
А поскольку голос здесь – единственная персонификация героя, в этом пространстве оказывается и персонаж (а значит и публика вслед за ним).

Одиночество голоса еще усиливается звучащей пустотой вокруг него.
Символизировать это пространство можно по-разному – пещера, чистилище, храм (в аудиоредакторах похожую реверберацию обычно называют чем-нибудь типа cathedral), призраки погибших солдат в пустоте итд.
Картина в целом рисуется невеселая (при всей нейтральности тона это довольно мрачный спектакль) – но подробности авторы, на самом деле, оставляют додумывать зрителям.
В наличном тексте спектакля сглажены практически все острые углы.
Натуралистические детали присутствуют, но каждый раз все останавливается прямо на границе, за которой должны быть сказаны ключевые слова или сделаны выводы.

Возможно, символическое пространство этого текста и есть тот самый «русский мир», очищенный от внешних признаков, обнаженный до своей сути, какой она предстала в XX веке, где все оказались солдатами.
Пространство без будущего, да и без прошлого, только однородное серое настоящее.
При этом очень хрупкое, секулярно хрупкое, т.е. это даже не вечность, никто не гарантирует вечности (Ницше утверждает, что гарант умер) и ход времени здесь травматичен.
Возможно, так чувствовал себя Мандельштам в Воронеже (или в лагере; или не Мандельштам, а любой другой из миллионов).
Ты понимаешь, что отсюда уже не выберешься, впереди ничего нет, и ты дорожишь даже этой унылой пустотой, обращаешься с ней бережно, едва касаясь, зажмурившись, чтобы ненароком не сдвинуть стрелки вперед, чтобы этот стазис длился, потому что твой реальный выбор теперь - между этим застывшим мгновением и концом всего.

Другая группа аллюзий в тексте наводит на мысли про Дальний Восток - море, чайки, намеки на песню про «гордый Варяг» итд.
В принципе, это то же самое другими словами: восточный конец страны – в смысле, так сказать, «символической географии» тоже пространство очень особенное.
Максимальное удаление от центра при выраженной центростремительности русского культурного кода – это даже не «глухая провинция у моря», и еще не «тот свет», но уже явно что-то на грани, совсем не нейтральная точка, не такая же, как все остальные.
Другая, ТА реальность, связанная какими-то нитями с ЭТОЙ, но другая – еще Россия, но уже не совсем, пограничье, зона перехода отсюда куда-то, растворения бытовой реальности в пустоте чистой экзистенции.
Серые скалы, холодные волны, все детали уничтожены расстоянием, призрачное, как будто не вполне существующее место.

Вокальный материал за время спектакля ощутимо эволюционирует, проваливаясь вглубь архетипов, как в сон.
Все начинается с несколько механической и едва ли не серийной мелодики, аккуратно цепляет экспрессионизм, и уходит все глубже – сначала в советские военные песни, а потом еще куда-то дальше в прошлое, уже в общеевропейскую мелодику, чуть ли не протестантскую.
В фа-мажорном трезвучии с секстой в одном из последних номеров слышатся уже и Бетховен с Шубертом, и Stille Nacht и много что еще - т.е. все то, из чего советская песенная мелодика потом выросла (потому не могла не вырасти, потому что было больше, наверно, и неоткуда).

Еще пение сопровождается разреженной и низкой электронной бочкой, которая выстукивает ритм чего-то типа минимал-сарабанды (удары редкие, но там есть регулярный паттерн).
Эта бочка может символизировать, скажем, пониженный (во время сна) сердечный ритм – и одновременно она оказывается чем-то вроде медиатора между двумя видами музыки.

Потому что кроме вокала в спектакле есть и другая музыка – IDM, который в разных рецензиях называют кто техно, кто даб-клэшем.
Звучит он довольно свирепо – извилистые спектральные полосы визга, скрежета и шума поверх клубного бита.
Сам по себе между своими появлениями этот материал не особо развивается (там есть какая-то доля рандома, но радикальных перемен состояния нет).
Но сновидческому гипнозу, в который все глубже погружается вокальный перформанс, танцевальные номера контрастируют все сильнее.
Сначала их чередование воспринимается примерно на равных.
А к концу уже вздрагиваешь, и это выглядит как вторжение – громкого в тихое, быстрого в медленное, насыщенного в разреженное.

Возможно, это и есть тот самый разрушительный ход времени, которое снова не получилось удержать.
А может это один из описанных в Википедии видов тех самых парасомний – «ночной ужас», резкое и недолгое пробуждение в состоянии сильного страха, но без возможности контакта с внешней реальностью и без следов памяти о произошедшем уже следующим утром.

Хореографию мне описывать трудно (я в ней не разбираюсь и нет языка описания), но она выглядит, во всяком случае, уместной, и работает на тот же круг образов/ассоциаций.
Семь независимых маршрутов закольцованных маршрутов в начале и в конце спектакля, движения вслепую, резкие отдергивания как от ожога или испуга, медленное парное путешествие по своему лицу, финальный конвульсивный рейв.

Сценография кажется элементарной, но там были свои тонкости, о которых авторы рассказывают в интервью (как сделать не слишком красиво, чтобы выразительность была немного смещена вбок и работала не впрямую, а по касательной – как и текст).

Наверное, нужны какие-то выводы, но я не знаю, как их сделать.
В зале мест где-то 80, т.е. с ноября этот спектакль посмотрело, скажем, 400 человек.
Если вы еще не, то сходите – вещь стоящая и сделанная довольно тонко, без пережима, но очень внятно по мысли и технике.