«Орфические игры» глазами философа. Часть I

Это не только история любви, это особого рода мистерия смерти.

Борис Юхананов

Не все им подвластно,
Небожителям. Смертные ближе
К бездне. И потому ими
Совершается поворот.

Гельдерлин. Мнемозина

Писать об «Орфических играх» было непросто. Зарождение новых форм в искусстве не в последнюю очередь подразумевает появление нового языка и нового художественного мышления. Существует ли сегодня возможность заговорить о мистерии на языке театра? Способны ли мы вскрыть какие-то глубинные механизмы, освобождающие нас от гнета собственного незнания, и проникнуть туда, где происходит рождение новых театральных форм? И если мы отвечаем утвердительно, то должны говорить о театре, который дает возможность выйти за рамки привычных представлений и пережить опыт “путешествия по запретному”. Театр, желающий во что бы то ни стало лишь понравиться своему зрителю, никогда не покинет привычного топоса. Он замкнется в тесной коробке своего пространства и не покажет, как высоко можно было взойти и на какую опасную глубину можно было погрузиться. Чтобы заговорить на языке мистерии, театру нужно вновь стать местом встречи бога и человека, пространством эпифании. Когда Арто хотел “впустить метафизику под кожу”, он призывал увидеть в зрителе существо, переживающее постоянные метаморфозы. В театре возможно все: погружение в мрачные глубины Тартара и вознесение на божественный Олимп, похищение венка Персефоны и лицезрение Изиды, пробуждение крови, томящейся от жажды превратиться в ихор (нетленную прозрачную кровь богов) и странствие по чертогам Аида.

В свое время меня заинтересовала роль рассказчика в древнеиндийском театре (Сутрадхара), неизменно выступавшего как проводник и комментатор. У Сутрадхары было множество драматических функций, среди которых мое особое внимание привлекла следующая — поддерживая прямой контакт с публикой, он давал религиозные, этические и прочие комментарии в ходе сценического действа. Сутрадхара — это своего рода жрец. Почему меня так заинтересовала эта фигура? По той причине, что в «Орфических играх» есть фрески с моим мифопоэтическим или философским комментарием, и теперь мне не остается ничего иного, кроме как продолжать этот узор. Об «Орфических играх» я буду говорить как философ, комментатор, наконец, как непосредственный участник этого незабываемого путешествия.

Масштабные замыслы всегда поражают воображение. Разве не захватывает дух от театра Памяти Джулио Камилло, Сфорцинды Филалете, плана идеального города Дюрера, «Мистерии» Скрябина, «Книги» Малларме, которую он именовал “орфическим истолкованием Земли”, театральных проектов Матеуса Кюсселя, где боги и люди, небесное и земное обретают сценическое бытие? Замыслы такого порядка, как правило, редко получали возможность для своего воплощения. Тем более удивительным кажется то, что сегодня, в эпоху, когда способность масштабно мыслить, кажется, и вовсе иссякла, и люди привыкли довольствоваться полумерами, рождается совершенно уникальный проект. Рождается не только как абсолютно новая театральная форма, но и как парадигма, модель, образец, который, я уверена, изменит судьбу современного искусства. Борис Юхананов создал и воплотил проект, аналога которому нет.

В самом сердце «Орфических игр» лежит миф об Орфее и Эвридике, а также вдохновленные им тексты Жана Кокто («Орфей») и Жана Ануя («Эвридика»). Евгений Головин писал: «Любовь Леды и лебедя, борьба Геракла и Антея, троянская война богов свершаются на другом уровне бытия, до нас же доходят лишь земные эманации, которые каждое поколение толкует согласно «духу времени». Смерть Эвридики и спуск Орфея в Аид так же имеют отношение к другому уровню бытия, и в случае с «Орфическими играми» мы имеем дело не с попыткой реконструкции древнего мифа, а с опытом глубинного проживания архетипических мифологем (катабасис Орфея, мистерия смерти и воскрешения, дионисийское разрывание Орфея вакханками и др.), с созданием нового мифа. Мифа, рожденного в результате орфического путешествия, в которое отправились 100 учеников МИРа-5 (Мастерская Индивидуальной Режиссуры) во главе с Борисом Юханановым. Кроме того, это стало опытом сакрального прочтения произведений Кокто и Ануя, полетом художественной интуиции, без которой невозможно никакое приближение к мифу. Сквозь участников «Орфических игр», переходя из одного времени в другое, из одного пространства в другое, жили Орфей и Эвридика. Каждый ощутил на себе суггестивное воздействие этих архетипов, выступая одновременно в роли творца и творения, создателя мифа и его непосредственного участника.

Попадая в пространство “Орфических игр», исполнитель-мифотворец, оказывается в неизвестном ему мире, где перестают действовать привычные законы. Это пространство бесконечных метаморфоз. В одно и то же время в нем могут появиться две или три Эвридики, на которых по закону судьбы обязательно обернутся два или три Орфея. В этом пространстве тот, через кого только что жил жрец Солнца, способен обернуться Лошадью, диктующей своему двойнику буквы инфернальной азбуки. Здесь душа Орфея может воплотиться в небесном звуке, заставив лебедей рассекать воды ледяной реки Стикс, а скалы — породить людей, которые в своей медитативной медлительности будут перемещаться по всей обители Аида. В этом пространстве бросают вызов судьбе и попирают смерть, рассказывают одни и те же истории, но всякий раз другими словами. Здесь встречаются боги и люди, даймоны и роботы, менады и фавны, прошлое и будущее.

В этом Орфическом путешествии зритель получает роль созерцателя, свидетеля. Древнегреческое θέατρον (театрон) означает «место для зрелищ, театр». Это слово произошло от глагола θεάομαι (теаомай) — «смотреть, видеть, созерцать». В том числе, «созерцать умом». Этимологически θέατρον близко к слову θεωρία (теория), которое, как указывает Фестюжьер, изначально соотносилось с идеей зрения, созерцания. Более того, перипатетики связывали первую часть этого слова со словом θέος (теос), что означает «бог». Римляне гораздо раньше, чем греки, закрепили за словом «созерцать» (contemplare) религиозное значение; созерцать трактовалось, как восхищаться великим храмом (temple), то есть, миром. В этом смысле театральное искусство есть искусство теоретическое. Это следует понимать таким образом: театр — это место созерцания и проявления эйдосов. Театр — та ступень, те врата в промежуточный мир, где совершается встреча божественного и человеческого.

Когда мы попадаем на территорию мифа, мы начинаем переживать мир по-другому: мы обретаем перспективу, которая выходит за пределы антропоцентрической точки зрения. Мирское время обнаруживает себя в точке пересечения с временем мифическим, плюрализм искусств уступает место стремлению другого рода, а именно собиранию, единству. Речь не идет о вагнеровском Gesamtkunstwerk. Несмотря на все величие этой идеи, ей недостает той вертикали, которая восходит от настоящего момента к домистериальной древности, где обнаруживается исток как самой мистерии, так и театра. Идея Театра Полноты Бориса Юхананова (воплощением которой можно назвать «Орфические игры») подразумевает формирование нового художественного мышления. Принято считать, что театр произошел из мистерии. Борис Юхананов говорит, что, напротив, мистерия произошла из театра, Театра полноты: «От давних цивилизаций, вообще сгинувших в исторической глубине, остался, как вершина этих цивилизаций, театр — тот самый Театр полноты, разложение которого на протяжении тысячелетий и определило развитие современного искусства в обликах его дифференциации. И к концу 19 века разложение Театра полноты — а первой стадией разложения были мистерии — завершилось. И миссия сегодняшнего театра, располагающегося на путях новопроцессуального искусства, — приготовить пространство для возвращения сюда театра древнего, а в то же время и абсолютно нового. Театра полноты, в котором все виды искусства, измельченные до микроскопических элементов, опять соединятся в единстве».

«Орфические игры» — это шестидневное грандиозное действо: 12 спектаклей, 33 эпизода или фрески. Шесть дней «Орфических игр». Шесть поколений богов в орфической теогонии: Фанес, Ночь (Нюкта), Уран, Кронос, Зевс, Дионис. 12 спектаклей, 12 ступеней орфической космотеогонии. Подзаголовок «Панк макраме», с одной стороны, отсылает к особому типу сознания, преисполненного чувством ничем не стесняемой свободы, а с другой — к «искусству плетения», издавна имевшему мистическое значение. Это сплетение и эпизодов, и времен, и искусств, и смыслов. Написание этого текста для меня также особого рода макраме, куда вплетаются и мои воспоминания.

ИГРА I

Ожившая картина «Остров мертвых» Беклина, ставшая источником вдохновения для сценографа-алхимика Ивана Кочкарева, обретает новую жизнь и становится неотъемлемой частью ландшафта Аида, куда предстоит спуститься Орфею. С финикийского это имя означает «исцеляющий светом». Свет имеет в «Орфических играх» важное значение. ЭйДжей Вайсбард буквально «живописует светом», придавая каждой фреске особую глубину.

По водам реки Стикс, подобной черному зеркалу, плавают лебеди. Их крики вливаются в музыкальную среду, созданную талантливыми современными композиторами: Дмитрием Курляндским, Кириллом Широковым, Владимиром Горлинским. Скалы расступаются, и порожденные ими люди танцуют свой «каменный танец», вынося на сцену столики и стулья. Аид переживает свою первую метаморфозу, превращаясь в вокзальное кафе, где герои пьесы Жана Ануя, раздваиваясь и мерцая, увидят причудливый показ мод.

Трудно избавиться от мысли, что за загадочный зеленый напиток постоянно пьют обитатели Аида. Было бы слишком предсказуемо заполнить бутылки кровью, оглядываясь на «Одиссею» Гомера, где тени обретали голос и память, только испив этого жертвенного сока. Вспоминается, что писатель Густав Майринк называл царство мертвых «изумрудной страной Персефоны», а философ Ницше упоминал «изумрудную красу Диониса» и «изумрудный экстаз».

Самым запоминающимся, пожалуй, является финал: безмолвные люди-скалы привозят Орфею (Игорь Макаров) укрытое полиэтиленом мертвое тело Эвридики (Мария Дорогова). Он выпивает бокал вина, затягивается сигаретой, а затем достает ножницы, чтобы разрезать прозрачный покров, скрывший труп возлюбленной, и преисполненный отчаяния, вскрывает живот Эвридики, чтобы выесть ее изнутри. Орфей поглощает Эвридику, вбирает мертвое в себя — живого, потом поднимает девушку, заключает в свои объятия и медленно танцует с ней последний танец. Даже когда она оживает, Орфей не прекращает ее есть. Вместе они уходят туда, где жизнь уже неотличима от смерти.

ИГРА II

Орфей и Эвридика предстают пациентами психиатрической клиники. Пока уборщица (Калерия Демина) ведет непринужденную беседу со своим ухажером (Михаил Керч), не считаясь ни с какими человеческими представлениями о мире по начищенному до блеска полу плавают лебеди, люди-скалы перемещают менгиры, а озорной фавн играет в догонялки с Орфеем и Эвридикой. Поэт произносит клятву, а за его спиной плещется зловещий Стикс. Греческие боги трепетали перед этой рекой. Клятвы, данные Стиксом, нельзя было нарушать даже богам. Бедным людям повезло еще меньше. «Поклянитесь, что вы никогда меня не бросите»…

И вот Аид уже принимает очертания комнаты на вилле Орфея (пьеса Кокто). Пара инопланетных существ совершает вращательные движения и сообщается друг с другом при помощи ритуальных жестов. На красном диване сидят Орфей (Игорь Макаров), Эвридика (Алина Котова) и Лошадь (Ваган Сароян). Здесь мы видим другую Эвридику — дерзкую, смелую, бросающую вызов. Каждая интонация, каждый жест выдают в ней бывшую вакханку. Не зря к ней так льнут появившиеся вдруг менады в леопардовых костюмах. Орфей внимает Лошади, которая приносит ему фразы из самой бездны.

В пьесе Жана Кокто «Орфей» фигурирует белая лошадь. Издавна лошадь связывают с хтоническими силами, она — воплощение первобытного хаоса. Это Психопомп, посланник богов, заупокойное животное, переносящее умершего в мир теней. Однако у Кокто это не просто белый конь (а белых коней древние греки приносили в жертву), а конь с человеческими ногами. Именно такой конь, по легенде, предсказал Цезарю, что он завоюет власть над целым миром.

Хотелось бы также отметить, что лошадь связывали с даром прорицания. В «Илиаде» Гомера лошадь произносит зловещую речь, озвучивая для героев слова покойника, когда его везут хоронить. Орфей у Кокто получает пророчество из бездны — лошадь передает ему фразу: «Жена Орфея Преодолеет Аид». В фильме эту фразу Кокто заменит на энигматичную формулу: «Птица поет с помощью пальцев».

Возможно, многие из вас замечали, что появление лошади в художественном произведении зачастую является предвестием катастрофы, гибели, приближения смерти. В романе Альфреда Кубина «Другая сторона» видение истощенной белой лошади предстает перед главным героем незадолго до кончины его жены. Вспоминается и сон Раскольникова об убийстве лошади. Не зря лошадь соответствует Аркану XVI Башня. В «Сатириконе» Феллини пораженные ужасом белые кони выступают как предвестники гибели Древнего Рима. В «Твин Пикс» Линча белая лошадь является Саре Палмер перед самым убийством ее племянницы Мэдди.

«Эта лошадь погружается в мою ночь, подобно пловцу, и приносит мне фразы, худшие из которых великолепнее всех поэм на свете! Все свои стихи я готов отдать за одну из таких фраз; я слышу в них самого себя, как, прижав к уху раковину, слышишь море». (Ж. Кокто. Орфей)

В следующей сцене Лошадь приходит в образе молодой девушки (Мария Дорогова), и она больше ничего не диктует — сама Смерть (Анастасия Соколова) решила показать представление. В компании двух спутников, Рафаила и Азраила, эта веселая дама в пышном розовом платье и парике, пускается в чистую импровизацию. Эта Смерть обаятельна настолько, что вызывает не страх, а улыбку. Она оставляет место т.н. «ритуальному осмеянию смерти», которое в древности позволяло не просто победить смехом то, что вызывает у людей страх, но прежде всего «задобрить» Сакральное. Когда Смерть обрезает ниточку и воздушное сердце устремляется ввысь, Лошадь падает замертво. Со стороны Смерти сей «сюрприз» выглядит как сущее баловство.

ИГРА III

Спальный район, знакомые однотипные многоэтажки. В Аиде может быть все что угодно. Царица Ночи (Денис Прутов) — андрогинное существо с кокошником на голове и множеством грудей, как у Дианы Эфесской. К ним припадает зеленое существо непонятной природы. Голос Светланы Сатаевой приводит в движение многоэтажные дома, между которыми плавает лебедь в противогазе. Над зданиями появляется Эвридика (Ада Карина) с красным мечом исполинских размеров. Эртебиз, превращенный в летающий объект, кружит над домами, пока Орфей (Ваган Сароян) ищет свой паспорт. Сцена заканчивается оргазмом эксцентричной пары.

Здесь же затерялся новый Орфей (Юрий Васильев), получивший весть от Эртебиза — Эвридика находится в царстве смерти. По водам Стикса плывет маленькая ванночка, в ней — букет белых роз. Легкая, почти прозрачная Эвридика (Катя Логинова) опускается перед ней на колени и любуется розами, прежде чем разбросать их. Невесть откуда взявшийся демон (Евгений Даль) собирает розы в букет. Орфей входит в зеркало и отправляется в царство смерти вслед за своей возлюбленной. В мифе о разрывании Диониса титанами зеркало играет важную роль. Когда младенец-Дионис любовался своим отражением в зеркале, титаны, намазав лица белым медом, подкрались к богу и тартарейским ножом растерзали его на куски. Бог растворился в мире и проник во все части мироздания.

Вода становится звуком. Теперь Аид обращается в акватическое пространство. Вода — первоначало и материнское лоно всех вещей. Первобытная недифференцированная субстанция. Один из алхимических афоризмов гласит: «Простаки заняты огнем, философы водой». Звуки капель, всплеск волн сопровождают и сосредоточенное вслушивание Орфея в пророчества лошади, и его ссоры с Эвридикой, и приход Эртебиза, и смерть Эвридики от яда вакханок. Другая Эвридика (Анна Хлесткина) выходит со стаканом воды и прибавляет к акватической музыке новые звуки, задерживая воду в своем горле. Вода умеет шептать и кричать. Женский голос оглашает пространство рассказом о сотворении мира. Из темноты выступает еще одна Эвридика, которую дожидается заключенный в аквариуме Орфей. Отчаянно моля о помощи, он, утративший понятие, где его тело и где его пророчествующая голова, получает не ответ, а поцелуй.

ИГРА IV

Ритуальное приуготовление к древнему свадебному обряду. Жрицы в белых платьях (уже не охваченные безумием менады!) расстилают простыню, и сцена превращается в огромную кровать. Орфей (Алексей Алексеев) и Эвридика (Вера Романова), пребывающие в блаженстве неведения, затеяли любовную игру. Здесь, в этом гостиничном номере, на этой самой кровати, побывало так много пар: красивых и уродливых, толстых и худых…Их тени будто и сейчас продолжают извиваться в любовной лихорадке, как призраки, что предвещают беду. Обольстительная Эвридика, то скользящая по простыне как змейка, то издающая рык пантеры, еще не познанная Орфеем, еще не обнажившая всю правду о всех пальцах, что касались ее кожи. Рядом, на той же кровати, сидит фавн (Алексей Круглов) и играет на саксофоне. Письмо, которое Эвридика напишет Орфею прежде, чем уйти, будет ее последней исповедью.

ИГРА V

Орфей (Антон Ощепков) и Эвридика (Анна Хлесткина) стоят друг напротив друга, их разделяет большой белый квадрат. Это все тот же гостиничный номер и все та же кровать, но теперь между влюбленными изначально положена дистанция. Толпа людей молча взирает на происходящее. Постепенно в узор вплетается «Найденная музыка» Дмитрия Курляндского. Орфей и Эвридика есть только звуки, проявляющие грацию тишины.

Другая Эвридика (Виктория Петренко), облаченная в белое, ложится на кровать и медленно скатывается с простыни. Неподвижно она лежит на холодной глади реки. В то же время ее двойник (Кристина Работенко), чья голова замотана бинтом, в больничной одежде, поднимается на скалу, где ее уже ждет Гермес, проводник в мире мертвых. Душа отделилась от тела и хочет говорить. Душа ожидает, когда за ней придет Орфей (Дмитрий Борисов). Он слишком долго шел. Тело сотрясает агония, оно издает истошный крик, разрывая бинты и последнюю связь с жизнью. Персефона кладет голову Эвридики между своих ног и издает протяжный звук, от которого, кажется, вибрирует само пространство, из которого отчетливо проступает Орфический Круг.

Посвященные в Элевсинские мистерии молили: «Кругу конец положить и от зла вздохнуть с облегчением». Передавая воззрения орфиков, Симпликий писал, что человеческие души привязаны к колесу судьбы и рождения, от которого невозможно освободиться, если не умилостивить тех богов, которым Зевс приказал отвязать их от круга и дать отдохновение от зла.

Вернув Эвридику из Аида, Орфей бросил вызов судьбе. Таким образом он стал выше Рока. Он попрал Смерть. Смерть — Танатос — в буквальном переводе означает «исчезновение из поля зрения». Когда Орфей возвращает Эвридику, она не появляется в поле его зрения, поскольку существует запрет — Орфей не должен был оглядываться. А значит, Эвридика остается во власти Аида. Платон считал, что боги преисподней вернули Орфею не саму Эвридику, а только ее призрак, тень, эйдолон. И поскольку он не отважился умереть ради любви, как Алькеста, и вошел в Аид живым, боги наказали его тем, что он погиб от рук женщин. Так считал Платон.

У Орфея был выбор: жить, никогда не оглядываясь, и только слышать голос любимой Эвридики, либо в последний раз посмотреть на нее, а затем навеки утратить. Ему выпадает двоякий жребий. В «Илиаде» Гомера двоякий жребий выпадает некоторым героям. Например, Ахиллу. От своей божественной матери Фетиды он узнает свою судьбу — у него есть два пути. Два пути к смерти. Или два пути к жизни. В сущности, разница между ними не столь велика. Он может продолжить битву, в которой неизбежно погибнет, но обретет при этом вечную славу (а для греков это было очень важно), или же — оставить сражение, вернуться домой и прожить долгую, но абсолютно бесславную жизнь. И Ахилл делает свой выбор: он возвращается в стихию войны и принимает смерть.

В пьесе Жана Ануя у Орфея и Эвридики с самого начала был выбор: остаться «людьми на каждый день», построить свое обывательское счастье, чтобы затем упокоиться в скучной одноплановости бытия. Или же пойти другим путем — путем для избранных. Его они и выбирают, воссоединяясь уже за границами жизни.

В финале V Игры под известную всем песню Максима Леонидова «Девочка-видение» Орфей (Николай Берман) пытается отыскать свою Эвридику и оказывается в окружении зловещих людей-скал. Подобно титанам, преследующим Диониса, они обступают его и уводят со сцены. Мы слышим лишь учащенное дыхание поэта и вынуждены строить догадки о его дальнейшей участи.

ИГРА VI

Орфей (Павел Кравец) и беременная Эвридика (Варвара Обидор), с походными рюкзаками за плечами, отправились в горы. Там, преодолевая ветер и снег, отчаянная команда музыкантов решила дать концерт. В одном пространстве встречаются герои, пути которых вряд ли могли бы пересечься на территории жизни. Но в Аиде, как уже было сказано, возможно абсолютно все. Расположившись в мусорном контейнере, отец Орфея (Сергей Соколов), отринув рассудок, взывает к своему невидимому собеседнику, обращаясь то куда-то вдаль, то в Тартар, где томятся испепеленные Зевсом титаны. Эта фреска насквозь музыкальна. Орфей, как сообщает легенда, зачаровал своими песнями не только диких зверей, но и саму Персефону. Все обитатели Аида поют. Даже разговор отца Орфея с Люсьеной (Татьяна Симоненкова), которую он кормит апельсинами, становится песней. Поют альпинисты, поет отец Орфея, поет Мария Дорогова, и эти песни обладают каким-то непостижимым очарованием, остаются в памяти и, уже никак не ассоциируясь с мрачным Аидом, входят в жизнь участников и зрителей. Не замечаешь, как начинаешь напевать про «Апельсин Придонья» или «Девушку из Нагасаки».

Походная палатка посреди Аида, внутри которой предаются страсти Орфей (Павел Кравец) и Эвридика (Варвара Обидор). Появляются фавн и импозантного вида драконы. Костюмы, созданные Анастасией Нефедовой, буквально давшей воплощение новым мифологическим существам, поражают воображение. Устрашающий Коридорный (Денис Прутов) нарушает покой влюбленной пары. Объятые ужасом, они вопреки всякой логике, начинают рассуждать о его усах. Рядом безмятежно плавают лебеди.

В Аиде становится темно. Два человека вывозят аквариум с Орфеем (Аруан Анартаев). Он сидит в воде и играет с рыбками. Певица (только теперь становится ясно, что и она — Эвридика) подходит к Орфею и, не прерывая песни, берет у него одну рыбку и уходит. Мадам Эвридике не удалось преодолеть Аид.

ИГРА VII

Больничная палата. На одной кровати — та, что подарит жизнь, на другой — та, что умрет. Родовые крики матери и конвульсии агонизирующего тела. Плач младенца и прерванный бег часовой стрелки. Учащенное дыхание и безмолвие сердца. Две Эвридики, две разные судьбы. Путь обеих одинаков и определяется законом мифа. С мертвыми придут говорить. О том, о чем не успели. Эвридика (Евгения Селиванова), медленно сбросив с себя простыню, встанет за спиной Орфея (Вячеслав Корниченко). Она расскажет Ему, как погибла, но не посмеет поведать о том, что таится за границей жизни. Одно лишь откровение: «Мне было холодно». Эвридика ведет себя так, как, должно быть, вела себя, когда была еще жива. Она беззаботно болтает с Орфеем, играя в какую-то игру в своем телефоне, набрасывает на плечи его куртку. Она хочет одного — снова жить, он желает только услышать правду. Не дожидаясь утра, Орфей оборачивается и смотрит в лживые глаза Эвридики. Правда пришла вместе со смертью. «Он был твоим любовником?» — «Да». И он (Михаил Иоффе) приходит как свидетельство ее вины.

Так же ждут наступления утра другой Орфей (Игорь Макаров) и другая Эвридика (Мария Дорогова), не смея взглянуть друг на друга. Вновь те же слова, та же самая ложь и тот же самый порыв к истине, пусть даже ценой утраты. Холодный, как воды Стикса, синий цвет разливается в пространстве. Первый Орфей, чья участь уже предрешена, безмолвно наблюдает за новыми пленниками мифа, должно быть, с ужасом узнавая каждое слово. Застыв как изваяние, Орфей смотрит в лицо Орфея. Изящная женская фигурка (Вера Романова) медленно, будто пробираясь сквозь толщу воды, подходит к стеклянному кубу, где ее дожидается кирпич, и берет в руки сверло. Еще один безмолвный свидетель. Девушка погружает руки в куб и, кажется, только «каменный» Орфей слышит характерные звуки разрушаемой материи.

Из любви не выходят живым. Либо мертвым, либо уже бессмертным. Рассматривая опасное сближение Эроса и Танатоса, как правило, упускают Атанатос («бессмертие»), составляющий вместе с ними сакральную триаду. Человек, открывшийся любви, не всегда понимает, что его внезапные иррациональные порывы, агония, сменяемая экстазом, бытийная дрожь, необъяснимая готовность пожертвовать (или расстаться с) жизнью etc., проистекают из неведомой ему первопричины; и не стоит искать эту первопричину в пространстве между смертью и жизнью, ибо она располагается там, куда не способен проникнуть рассудок. Это область бессмертия, и бессмертия не как возможности простого «выживания после смерти» (с необратимым возвратом в то «колесо судьбы и рождения», от которого посвящаемые в Орфические мистерии молили богов их, наконец, отвязать), а как его понимали герметические философы («олимпийское бессмертие», согласно Ю.Эволе).

То, что связывает нас со сверхчувственным миром, является не испытанием, а даром, какие бы страдания мы не переживали, ввергая себя в лабиринты мучительных ожиданий, ложных надежд, непринятых решений. Мы превращаем свой дар в испытание, когда идем на поводу у человеческой привычки «приземлять» то, что настигает нас подобно удару молнии; мы отгрызаем свои собственные крылья, как орел на одном из алхимических рисунков («Свитки Рипли»), поскольку нам — пристрастившимся топтаться на твердой почве — страшна сама мысль о том, что теперь мы способны лететь. Любить — это выходить за границы жизни и преодолевать границы смерти. А еще это готовность смотреть в лицо божества, прозревая его сквозь лицо Другого.

ИГРА VIII

Разговор Орфея (Ваган Сароян) с отцом (Вячеслав Корниченко) посреди хаотично разбросанных менгиров, напоминающих могильные плиты (из–под одной плиты выглядывают обнаженные женские ноги). Нет никакого спасения от этих вечных споров о деньгах, которых всегда не хватает. Нет спасения от страшной мысли, что музыкант не может прокормить ни себя, ни своего отца. Музыкант Орфей, певец Солнца, нетерпеливо мечется средь столиков в дешевом кафе, силясь избавиться от надоевшего ему отца. Он будто изгнанник, не нашедший себе места в этом мире.

Платон изгонял поэтов из своего идеального государства, для него они были интерпретаторами богов, способными говорить только в состоянии даймонической или божественной одержимости. Они лишены своего голоса. Но лишь один единственный поэт мог бы остаться в государстве Платона. И этот поэт — Орфей. Роберт Романишин, уделивший значительное внимание теме орфических корней юнгианской психологии, был убежден в том, что Орфей был поэтом, которому удалось осуществить синтез поэзии и философии, Диониса и Аполлона. Орфей — воплощение нового типа разума, «свободного от одержимости, но сохраняющего связь с мифами и снами». Он не просто слышит голос богов, он полноценно участвует в божественной жизни. Орфей не повторяет божественную песнь, ему чуждо миметическое действо — он вспоминает изначальную песнь творения. На место мимесиса приходит анамнесис. Орфей — это поэт анамнесиса, поэт-философ. «Что пробуждает душу к забытому, что запускает путешествие анамнесиса, что разрывает душу ради припоминания? Это Эрос, и в обоих диалогах, «Симпозиуме» и «Федре», Платон дает описание пробуждения Эроса, который оживляет орфический космос».

Вот и новые Орфей (Евгений Даль) и Эвридика (Вера Романова), связанные любовью, венчанные смертью. Им нельзя смотреть друг на друга. Их лица появляются на экране. Слова влюбленных звучат как заклинания. С самого начала они были обречены друг на друга. Пока звучит клятва, другой Орфей (Ваган Сароян) играет в догонялки с другой Эвридикой (Мария Дорогова). Их еще не коснулась боль, они еще не ведают разлуки. Нарезая круги по Аиду, они еще не знают, что давно мертвы. Им еще только предстоит вверить свою тайну во власть последней случайности. Усатый Коридорный (Игорь Макаров), наводящий ужас на Эвридику, будет неизменно приносить ей письмо и просить Орфея спуститься вниз. И ему действительно придется спустить вниз — в Аид. Этот спуск столь же неизбежен, как смерть Эвридики.

Неожиданно звучит знакомая музыка из передачи «В мире животных», обладательница обнаженных ног (Эвридика — Александра Мороз), все это время покоящаяся в своем безмятежном безмолвии, встает в полный рост рядом с самоуверенным Суперменом (Орфей — Дмитрий Борисов). В пространство вторгаются размножившиеся «альфредо дюлаки» и оплетают кровати паучьими нитями. Объятые животной страстью, незадачливые любовники уже недосягаемой для них Эвридики, находят отраду в самоублажении.

ИГРА IX

На экране видеозапись, сделанная в фойе театра: современные Орфеи и Эвридики (а в них многие узнают участников проекта, актеров театра или зрителей) произносят текст пьесы Жана Ануя. И каждый раз это разные люди, не знающие заранее, какие слова выберет за них случай.

Роботы обустраивают пространство, выносят столик и два стула. Орфей (Денис Прутов) и Эвридика (Мария Дорогова) занимают свои места. Господин Анри (Игорь Макаров) не заставит себя долго ждать. В нем есть что-то неуловимо мефистофелевское. Эвридика «пишет» исповедальное письмо Орфею, не отрывая взгляда от его глаз. Теперь ему не нужно оборачиваться. Все уже произошло. Можно не прятать правду о несчастном самоубийце, что бросился под поезд, о многочисленных любовниках, о столкновении автобуса с автоцистерной, о горе, которое не хотелось бы оплакивать. Циничный Альфредо Дюлак (Юрий Васильев) придет и поведает Орфею о другой, неизвестной ему, Эвридике: неряшливой, фривольной, читающей дешевые детективы. О той Эвридике, которую никогда не встречал влюбленный Орфей и с которой уже год развлекался папаша Дюлак. Эту правду невозможно принять. Даже смерть не наносит такой раны, как эта правда. Орфей Кокто преследует неведомое, Орфей Ануя одержим поиском правды. Для этого и нужен спуск, для этого был совершен роковой «оборот». «Если же ты лжешь или не уверена в себе, вокруг зрачка у тебя темно-зеленый ободок, и он все сжимается…»

В Аиде живут волшебные птицы Сирин и Алконост. Миксантропические (т.е. «смешанные») существа, опасное сочетание красоты и ужаса, колдовского притяжения и неминуемой гибели. По легенде, Сирин прилетает на землю и поет пророческие песни, однако считается, что они способны свести человека с ума. Отсюда поверье о том, что Сирин прилетает из подземного мира и увлекает путников в объятия смерти своим сладкозвучным пением. Нередко Сирин изображается вместе с другой райской птицей по имени Алконост. Все помнят картину Виктора Васнецова «Сирин и Алконост. Птицы радости и печали». «Алконост близ рая пребывает, иногда и на Евфрате-реке бывает. Когда в пении глас испущает, тогда и самое себя не ощущает. А кто вблизи тогда будет, тот все на свете забудет: тогда ум от него отходит, и душа из тела выходит», — гласит надпись на одной из лубочных картинок.

Господин Анри, Гермес-Психопомп, демон-искуситель, вкрадчивым голосом нашептывает Орфею свои увещевания. Словно в безумии Орфей садится за стол и принимается есть торт. Они уже в царстве смерти. А черный Гадес (Дмитрий Борисов) медленно и неумолимо натягивает веревку и свивает лабиринт для души Эвридики. Поймана. Мертва. Орфей в белых одеждах (Виктория Петренко) нисходит в обитель теней за Эвридикой (Кристина Работенко). Одетая в красное платье, она танцует последний танец внутри смертельного лабиринта. Три цвета алхимических стадий: nigredo, albedo, rubedo. Опус почти завершен. Господин Анри открывает Орфею секрет: «У смерти только одно достоинство, но об этом никому не известно. Она добра, она ужасающе добра… только смерть настоящий друг». Эвридика и Гадес натягивают веревку, превращая ее в скакалку. Ничего не подозревавшим роботам, оказавшимся в Аиде, придется повиноваться приказам Орфея и совершить десять прыжков. Малейшая ошибка заставляет все начинать сначала. На это не без удовольствия смотрит господин Анри.

Эвридика (Александра Мороз), вернувшаяся из царства смерти, ждет Орфея (Николай Берман) на перроне. Им известно, что они не посмотрят друг другу в глаза, пока не наступит утро. На этот раз они предупреждены. Их разговор, начавшись как любовная игра, закончится допросом. Запрет существует только для того, чтобы его нарушить.

ИГРА X

Хрустальные звуки в звенящей тишине, куда вторгается магический голос Эвридики (Екатерина Логинова). Рядом стоит Эртебиз (Евгений Дакот) и внимает ее рассказу. Мы видим только их спины. На миг может показаться, что когда они обернутся, мы исчезнем. Кусочек сахара, пропитанный ядом, должен погубить пророчествующую Лошадь, которой буквально одержим Орфей. Увы, яд вакханок, смертоносный, как укус змеи, погубит не Лошадь, а Эвридику.

Обнаженная Эвридика ложится на алтарь, жрица проводит церемонию пуджи по усопшим. Величественного вида Ангел Смерти (Евгений Даль) умащивает тело Эвридики маслами и благовониями, причудливые инопланетные матрешки подносят на алтарь фрукты и живые цветы, Эртебиз исполняет танец. Вскоре Эвридика уже утопает в жертвенных дарах, очертания ее лица с трудом угадываются. Она ушла, чтобы вернуться. Принесена в жертву Аиду. Люди-скалы встают по обе стороны от Ангела Смерти. В абсолютном безмолвии они помогают алтарю плыть по водам Стикса к краю сцены.