«Орфические игры» глазами философа. Часть II

ИГРА XI

Одна из самых пронзительных и запоминающихся, на мой взгляд, сцен. Возвращение мертвой в мир живых. В свое время меня заинтересовал миф о Лаодамии и Протесилае и я самозабвенно погрузилась в трагедии Брюсова, Сологуба и Анненского, надеясь обнаружить там описание метаморфоз, сопровождающих такое возвращение. Когда Протесилай получил возможность оставить царство теней и вернуться к своей возлюбленной, он, мучимый беспамятством, болью в легких, уже отучившихся дышать, слепотой, ибо глаза успели позабыть, что такое свет, претерпевал нечеловеческие страдания. Вернувшись из Аида, Эвридика (Кристина Работенко) так же постигла страдание. Рыча и агонизируя, пугаясь прикосновения к земным вещам, избегая объятий едва ли не больше, чем правды, она обращается в стихию, несет в себе первобытный tremendum (лат. ужас). Ее крик, ее грудной голос, ее прерывистые жесты, — все свидетельствует о сопротивлении души, заново вошедшей в тело. Оно лежит там, на алтаре, но уже связано с душой незримой нитью, поэтому так содрогается в ответ на страшные крики Эвридики. Передать эти метаморфозы способен лишь тот, кто сам соприкоснулся со смертью и сумел остаться в живых. То, что удалось Кристине Работенко, есть следствие ее экзистенциального опыта. Это не простое подражание, не имитация возможных криков и телодвижений, это извлечение энергий, уже однажды прошедших сквозь бытие человека подобно току или удару молнии.

После потрясения, которое переживаешь во время этой сцены, нелегко переключиться на следующую. В ней будут игривые Эвридики, соблазнительные Эвридики, модные Эвридики, словом, современные Эвридики, которых мы видим каждый день, подчас не догадываясь (впрочем, как и сами они), что миф давно выбрал своих новых героев. В этой сцене многое вызывает улыбку: и робот, вовлеченный в садо-мазохистскую игру, и его сородич, которому пришлось сосредоточенно цензурировать песню отвязного Сергея Шнурова, и девичьи бои, и ссора Орфея с Эвридикой, оставившей его ради более обеспеченного Аида.

Танец души Эвридики (Лина Лангнер) и балет в Аиде, созданный стараниями замечательного хореографа Андрея Кузнецова-Вечеслова, заслуживает отдельного внимания.

ИГРА XII

Среди менгиров расположились два Дракона (Даная Давыдова, Демьян Водкин). Один лежит на скале, другой — прыгает, вращаясь вокруг своей оси. До нас доносится шепот Эвридики (Евгения Веснина), сообщающей таинства художника морской раковине. Художник — это вселенная. Эвридика играет тембром и ритмом своего голоса. Возможно, сквозь нее с вселенной говорят все те художники, чьи души давно блаженствуют в Элизиуме.

Роскошная Эвридика (Мария Дорогова) в черной шубке ведет доверительную беседу с немного циничным Эртебизом (Михаил Таратин) и выбирает себе солнцезащитные очки. Внезапно появившийся Дракон (Даная Давыдова) делает вид, что ожидает своего мифического спутника, однако видно, что предметом его интереса является заговор Эртебиза и Эвридики против Лошади. Сладкоголосая Лошадь (Алексей Коханов), обычно щедрая на пророчества, должно быть, заранее знает, что за кусочек сахара подготовили для нее заговорщики.

Пара демонических рогатых лошадок (Евгений Даль, Ульяна Лукина) зазывает всех собравшихся в свою волшебную галерею. Над экспонатами колдует мужчина в халате врача (Альберто Аль Космико): причудливые игрушки, то и дело приходящие в движение, норовят удрать за пределы белого квадрата, но умелые пальцы вовремя останавливают их и возвращают на место. Этим игрушкам так же не положено покидать свои границы, как душам — возвращаться из Аида. Всегда найдется невидимая рука, всегда появится перст судьбы, а каждое нарушение запрета всегда повлечет за собой наказание. У всего свой срок. Поэтому в галерее стоит будильник. Где-то здесь определенно притаилась тень Альфреда Жарри, создателя патафизики, этой науки, не признающей разницы между юмором и серьезностью и стремящейся объяснить тот мир, что дополняет наш. Науке о частностях и законах, которые управляют исключениями. После смерти Эвридика становится новым экспонатом волшебной галереи. И вот она уже сама вовлечена в ловлю непослушных игрушек.

Когда звенит будильник, в галерею являются новые посетители — Орфей (Сергей Соколов) и Эвридика (Татьяна Симоненкова). Жена Орфея Преодолеет Аид. Начальные буквы пророчества Лошади складываются в непоэтичное слово, к неудовольствию Эвридики, полностью описывающее их деревенскую жизнь. «Лошадь — это инструмент, которым я взрезаю эту реальность. Мы по уши в неведомом», — кричит Орфей. «Мы по уши в неведомом? — Перекрикивая его возражает Эвридика. — Мы по уши в неведомом, по которому я хожу в резиновых сапогах! С тех пор, как мы поселились в этой деревне, я только и делаю, что нюхаю навоз этой лошади!» Все новые и новые Орфеи и Эвридики нисходят в Аид. Как зачарованные они двигаются внутри Орфического круга, вверяя свою жизнь мифу. Эвридика в вакхическом костюме (Светлана Сатаева) встречается здесь с Орфеем (Денис Прутов), в руке которого почему-то зажат огромный гаечный ключ. Он принес ананас. Тот самый, который Ануй спрятал в своей пьесе. У Кокто между Орфеем и Эвридикой стоит Лошадь, у Ануя — правда о прошлом Эвридики. И то другое становится причиной трагедии.

В финальной сцене Менада (Вера Николаева) в окружении своих безумных спутниц танцует ритуальный танец, пока Орфей (Игорь Макаров) надевает печатки смерти и готовится осуществить опасный катабасис. Повторяя пророчество Лошади, она напоминает Орфею: «Мадам Эвридика из Ада вернется! Madame Eurydice reviendra des enfers». В ее руках клубки красных нитей. Демонические лошади начинают играть с Менадой: прикосновения, ласки, угрожающие жесты, танец. Белый квадрат моют кровью (не отмывают от крови, которая еще не пролилась, а именно моют). Менада и рогатый демон оплетают своих спутниц красной нитью. Безмолвные и неподвижные они ожидают, когда Аид озарят всполохи кровавой зари.

ИГРА XIII

Эвридика (Мария Дорогова) пишет свое исповедальное письмо Орфею собственным телом, которое разделяется на фрагменты. Окружившие ее титаны охотно повторяют свой жестокий ритуал убийства Диониса. С нее фактически снимают кожу. Обнаженная сетка капилляров и разорванных сухожилий напоминает паутину. Исповедь есть обнаженность.

В «Греческих мифах» Фридриха Юнгера говорится о том, что нередко человек, совершая какое-либо действие, попадает в сферу влияния того или иного божества. Буквально он говорит следующее: человек оказывается вовлеченным в спор между богами и становится соучастником их агона. Этот спор, по убеждению Юнгера, лежит в основе Трагедии. Я глубоко убеждена в том, что искусство может нести опасность именно в силу своей близости к нуминозному, к той границе, которая отделяет божественное от человеческого. Антонен Арто не зря утверждал, что зритель, приходящий в его театр, должен быть готов перенести настоящую операцию. Арто хотел заставить зрителя закричать. Известно, что биограф Эсхила оставил свидетельство о том, что зрители, видевшие хор Эриний во время представления «Эвменид», испытывали столь сильный шок, что лишались чувств, каменели, объятые ужасом, а то и вовсе испускали дух. Искусство опасно. Но, кажется, только оно в наш век — «после мистерий» — оказывается единственной возможностью вернуться к тем глубинным переживаниям, которые преображали посвященных. Нет-нет, это вовсе не та опасность, которой следовало бы избегать. Я говорю об опасности, грозящей нашему незнанию, безволию, сну без сновидений, интеллектуальной миопии, той стороне нашего существа, которая отлучена от божественного. Это опасность знания, получив которое, мы становимся другими. Это удар молнии, меняющий нас необратимо. Это импульс к сущностной трансформации. Это мост или лестница, призывающие нас взойти на иной онтологический уровень. Да, опасность еще и в том, что опыт соприкосновения с нуминозным, невозможно сравнить с чем бы то ни было. Этот опыт, к примеру, великолепно описывает Рильке в одном из своих стихотворений:

Кто бы из сонма ангелов мой крик одинокий услышал?
Даже если представить, будто кто-то из них
к сердцу близко принял меня: я бы не вынес его
превосходящей сути. Ибо прекрасное лишь
начало угрозы, и, красотой наслаждаясь, мы это переживаем,
и мы изумляемся, что же она не спешит
с нами покончить. Ведь любой из ангелов грозен.

Эвридика, как мы помним, тоже говорит Орфею, что он страшен, как Ангел. В стихотворении Рильке ключ во фразе «я бы не вынес его превосходящей сути». Как не вынесла Семела божественного величия Зевса, как не вынес Актеон божественной наготы Дианы. Поэт, художник подчас вступает в области, далеко лежащие за пределами восприятия обычного человека, и становится «пальцами бога» (или «не бога»).

В «Палиндромии Орфея» я рассказываю историю, основанную на реальных событиях. Была Прага и маленькая труппа, репетировавшая спектакль по пьесе Л.Андреева, были потрясения, которые испытывали актеры в процессе работы над ролью, были страшные сны, была моя решимость во что бы то ни стало продолжать. Впрочем, потом то же самое было перенесено в Москву, но разумеется, никто не умер. Не умер, но, верю, что совершенно изменился. «Палиндромы» стали моим первым сценическим опытом. Благодаря ему теперь я знаю, что когда я оказываюсь перед зрителем, я, наконец, обретаю возможность предстать перед ним без масок; выбравшись из плена линейного времени, я вступаю в ту область, где обнаженность древнего (мифологического) сознания становится непреложным законом. Я освобождаюсь не только от гнета времени, но и от гнета возраста и пола. И всматриваясь в лица (да, я люблю всматриваться в лица), я ищу в них отклик на это освобождение. Мне важно обнаружить на глубине этих глаз то, что соединяет их души с вертикальным модусом бытия, то есть то непреходящее, архетипическое, нерушимое начало, которое делает возможным переход от человеческого к надчеловеческому (к тому, что в иранском суфизме именуется mundus imaginalis). Нередко я замечаю, что одни, практически войдя в транс, неотрывно отвечают мне взглядом на взгляд, тогда как другие — потупляют взор или начинают испытывать дискомфорт. Я не умею играть, в этом процессе освобождения я умею только освобождаться.

Здесь лингвистическая игра, тонко созданная и исполненная замечательными актерами, породила новый мифический язык, и в некоторые моменты я ловила себя на мысли, что палиндромы начинают набирать силу магических инкантаций. На них и отозвался Орфей (Алексей Коханов), своим пением собравший вокруг себя всех чудесных созданий: фавна (Алексей Круглов), драконов (Даная Давыдова, Демьян Водкин), птиц Сирин и Алконост, рогатых демонов. За нашей спиной (и мы не смеем оглянуться) уже рождается новая история любви: Эвридика (Мария Дорогова) поливает каменное изваяние — застывшую фигуру Орфея (Игорь Макаров). Материя меняет форму — камень превращается в бумагу, лохмотьями свисающую с поэта, готового появиться на свет.

ИГРА XIV

Орфей (Сергей Соколов) едет в таинственном поезде, который направляется в 2046 год. Все, кто садится в этот поезд, одержимы одним единственным желанием — вернуть утраченные воспоминания. Об этом поезде ходят легенды, однако никто из его пассажиров так и не вернулся назад. Орфей сел в поезд затем, чтобы вновь увидеть утраченную однажды Эвридику. Он окружен своими воспоминаниями и уже не понимает, как долго длится его путешествие. В поезде он знакомится с проводницей-андроидом Мимимио (Мария Дорогова), но как только он собирается рассказать ей свой секрет, она ломается. Люди умирают, роботы зависают.

Эвридика предстает перед ним как ожившее воспоминание об их первой встрече. Наконец-то он ее нашел. Орфей видит, как повторяется знакомый ему сценарий, в котором ничего уже нельзя изменить. Эвридика — не более чем образ, порожденный таинственным поездом, фантом, обманчиво мерцающий перед ним, проклятый морок Соляриса. Он снова произносит слова клятвы, снова боится испытать боль, снова спрашивает про Матиаса, а Эвридика снова ему лжет, а затем исчезает. Не в силах выносить свое отчаяние, Орфей хочет выброситься из поезда. Но между ним и андроидом вспыхивают чувства; в отличие от Эвридики, Мимимио — не воспоминание. Робот жертвует своей любовью к человеку и возвращает Орфею его Эвридику (Евгения Веснина) — куклу-робота Машу, который готовит мужу винегрет. Теперь можно все начать сначала — окунуться в жуткую повседневность, которая быстро станет предсказуемой: смотреть телевизор, перещелкивая кнопки пульта, пить пиво, вздрагивать от смеха куклы Маши, исправлять сбои в ее работе. Орфей быстро устанет от такой жизни и отдастся во власть отчаяния, осознав, что ему нет места ни в прошлом, среди его воспоминаний, ни в будущем. Он уйдет, чтобы затеряться среди небоскребов футуристического города.

ИГРА XV

Расположившись за столиком в кафе, где розовая дева (Ульяна Лукина) танцует танец «На лошадке», вовлекая в него посетителей, Эвридика (Евгения Веснина) рождает буквы. Теперь пророчит не Лошадь, а ее лоно. Букву за буквой Орфей (Ваган Сароян) собирает в слово «MERCI». За соседним столиком я читаю книгу («Отворенный вход в замкнутый Царский Чертог» Иринея Филалета), готовясь дать комментарий. Неподалеку от нас стоит большое зеркало, закрытое белой тканью. Напротив него — Евгений Даль, которому предстоит снять с себя костюм и надеть женское платье, явив роскошь дионисийской игры мужского и женского начал. В кафе придут вакханки (Даная Давыдова, Анна Хлесткина) и будут рассказывать «Теорию девушки», совершая непредсказуемые действия с головой Орфея.

Важно обратить внимание на то, где происходит действие пьесы Жана Кокто. Это вилла Орфея во Фракии, то есть на родине легендарного мифического Орфея. Древняя Фракия была разрываема конфликтом между жрецами культа Солнца и культа Луны. По сути, это было продолжением Титаномахии, битвы богов Олимпа с детьми Богини Земли Титанами. В какой-то момент лунные жрицы Гекаты одержали верх над представителями солнечного культа Аполлона, более того, они захватили власть над культом Вакха-Диониса и стали называть себя вакханками.

Возникает вопрос: какую сторону в этом конфликте занимает Орфей в пьесе Кокто? Казалось бы, все очевидно: певец Солнца, жрец Аполлона. Однако, все не так. Эвридика обращается к нему со словами: «Ты славил солнце. Ты был его верховным жрецом. Но как только появилась лошадь, все кончилось». На что Орфей отвечает: «В моей жизни появился сомнительный душок, она дошла до предела, от нее начало пованивать успехом и смертью. И я плюю на солнце и луну. Мне остается лишь ночь. Но не та ночь, что у других. Моя ночь».

О какой Ночи говорит Орфей? Моя Ночь. Чтобы ответить на этот вопрос, нужно понять, как мыслили Ночь орфики. Это та самая космогоническая Ночь, священная Ночь, перед которой трепетал сам Зевс. Это та Ночь, у которой Зевс спрашивал совета, как ему побороть титанов, восставших на Олимп. Это та Ночь, которая, согласно воззрениям орфиков, была первоистоком бытия, «кормилицей богов». Орфей совершенно отстранен от конфликта между жрецами культов Солнца и Луны. Какое Солнце, какая Луна, если его интересовало то, что появилось прежде них? Он говорит: «Я гонюсь за неведомым». Орфей желает дерзновенно заглянуть по ту сторону завесы, отделяющей мир живых от мира мертвых. Он не хочет всего лишь догадываться — Орфей желает знать.

Евгений Даль, сорвавший белую ткань с зеркала, завороженно ощупывает его холодную гладь, словно пытаясь войти сквозь него в другой мир. Но войти в него можно лишь обнаженным или, лучше сказать, преображенным, поэтому он перевоплощается в женщину. Возможно, о ней и говорят феминистски настроенные вакханки, готовые принять в свои ряды новую жрицу. «Спектакль смотрит на вас глазами девушки». Евгений Даль в вечернем платье садится за стол и вольным жестом рассыпает по полу лежащий на нем лук, затем берет в руки нож и начинает резать луковицы. Посетители кафе пускаются в танец, который не оставил равнодушным даже роботов-официантов.

ИГРА XVI

Почти все мы боимся смерти. Но есть что-то более страшное, чем просто смерть. Боги, в отличие от людей, бессмертны, но если они нарушали клятвы, особенно поклявшись водами реки Стикс, они могли быть сброшены в Тартар, подобно титанам. За нарушение клятв боги претерпевали страшное наказание. Лучше бы они были смертны. Боги постигали временное беспамятство, бессилие, оцепенение. Они уподоблялись теням в Аиде, которые были лишены памяти о своей земной жизни. Они обретали ее только испив жертвенной крови, о чем нам рассказывает 11 Песня «Одиссеи» Гомера.

В фильме Кокто сама Смерть претерпевает наказание, неизвестное ни богам, ни людям. Она осмеливается полюбить поэта и тем самым превышает свои полномочия, как превышает их и Эртебиз, полюбивший Эвридику. Один из фрагментов Гераклита гласит: «Солнце не преступит меры, иначе Эринии, помощницы Дике, его настигнут». Никто и ничто не должно преступать своей меры. Это аполлонический закон: «Ничего сверх меры». Слова, начертанные на фронтоне Дельфийского храма. Но Дионис всегда стремится выйти за пределы дозволенного. Смерть преступает меру, и за это ее приговаривают судить людей, Орфей преступает меру — входит в Аид живым, выводит Эвридику, затем он снова преступает меру и, нарушив запрет, обращает к ней взгляд. Он погибает от рук разъяренных вакханок. Они настигают его, подобно Эриниям.

Флотилия Аида. По водам реки Стикс плавают лебеди, на неподвижных менгирах-кораблях покоятся титаны и преисподние боги. 11 «спящих» фигур в ожидании раскатов грома. Они восстанут и будут плыть. Царственный лебедь, входя в чертоги Гадеса, привезет ему новые души: философа (я), певицы (Арина Зверева) и Эвридики (Александра Иощенко). И сам он — душа Орфея. В алхимии белый лебедь символизирует стадию albedo (белое делание).

Орфики учили, что когда Зевс испепелил молнией титанов, разорвавших и поглотивших Диониса, он сотворил новый человеческий род, состоявший из двух начал: титанического и божественного. На девять десятых мы состоим из плоти поверженных титанов. Миф о растерзании и возрождении Диониса — это центральный миф орфической традиции. Вся дионисийская мистика по сути сводится к тому, что в каждом из нас есть частица поглощенного божества. И пробуждение этой частицы, говоря откровенно, помещает нас в опасную ситуацию. Обнаруживая в себе бога, мы встаем в оппозицию к титанам и фактически оказываемся в поле Титаномахии.

Пока бог не пробужден, мы находимся в относительной безопасности. Но мы никогда не вырвемся за пределы «человеческого, слишком человеческого», если будем оставаться всего лишь «детьми земли». «Земля — не ваша родина», — говорит Орфею Сежест в фильме «Завещание Орфея». Посвященный в Орфические мистерии произносил сакраментальную фразу: «Я — Сын Земли и звездного Неба, / Но род мой от одного только Неба».

Во все времена человек стоит перед выбором — боги или титаны, под какими бы именами их не призывали. Гор или Сет, дэвы или асуры, Ормузд или Ахриман, Христос или Антихрист. Выбор всего один. И перед тем, кто выбрал сторону богов, стоит задача — превратить свое титаническое начало в дионисийское, отделить тонкое от грубого, совершить алхимическую операцию по превращению свинца в философское золото.

Эвридика (Александра Иощенко) садится в такси, но она уже мертва. Вместо авто — белая ладья, вместо водителя — Харон, перевозчик мертвых душ, вместо руля — весло, которое он опускает в темные воды Стикса. Но смерть — не повод отказываться от танцев, куда, видимо, и спешила Эвридика. Сцена завершается дискотекой в Аиде.

ИГРА XVII

В центре стола — белый лебедь на блюде, вокруг рассыпаны зеленые яблоки. Узор судьбы столь причудлив, что эти двое — Орфей (Денис Прутов) и Эвридика (Светлана Сатаева) — могли бы не встретиться, не успеть друг к другу и не написать свою историю любви и смерти. Есть сокровенный момент, точка между “слишком рано” и “слишком поздно”, имя ее — “вовремя”, имя ее Кайрос, “благоприятный момент”. Изначально это слово толковалось как “нить, сплетенная с другими нитями, которые она пересекает под прямым углом”. Бернар Галле называл кайрос местом встречи вертикальных и горизонтальных нитей. Кайрос нельзя просчитать. Это внезапный, легкий, крылатый бог, вечно юный и вечно неуловимый. Греки изображали его с прядью волос на голове. Однако Кайрос можно “схватить за чуб”. Только интеллектуальная интуиция способна помочь нам это сделать. Галле указывает еще одно значение слова “кайрос” — на этот раз обращаясь к “Илиаде” Гомера — там он представлен как слабое место в доспехах воинов. У П.Тиллака читаем: “Мое время еще не настало”, — было сказано Иисусом (Иоанн. 7,6), и затем оно пришло: это — кайрос, момент полноты времени”.

У Орфея и Эвридики есть воспоминания, и они сами решают, какие из них оставить, а какие изгнать. Эвридика желает избавиться от груза прошлого, очистить свою память и историю ее любви с Орфеем от всего, что способно ее омрачить. Но Орфей останавливает возлюбленную — ничто нельзя стереть, никого нельзя изгнать. Слова, прикосновения, лица, жесты, поступки — все останется с ними. Неужели нельзя вновь стать чистым, свободным, неужели нет способа сбросить со своих плеч то, что вызывает стыд? Только исповедь, говорит Орфей.

Ресторан, где происходит их разговор, заполняют посетители: немного нервная и чем-то расстроенная блондинка (Маруся Чер), молчаливая меланхоличная дама (Елена Мучная), сутенер (Николай Берман) в сопровождении трех обольстительных путан в дорогих шубах (Людмила Зайцева, Екатерина Логинова, Мария Фомина), пьяная певица (Мария Дорогова), которой подыгрывает красивая пианистка (Александра Мороз). Импозантный усатый официант (Евгений Даль) наливает им зеленый напиток.

За один единственный день Орфей познал свою Эвридику так, как не смогли те многочисленные любовники, которые видели в ней “всего лишь женщину”: рассеянную, склонную к беспорядку, простаивающую часами у витрин магазинов… Откуда им было знать о жертвенной Эвридике, способной бросить все ради любви, об Эвридике, стыдящейся своего прошлого? Стыдящейся настолько, что, желая уберечь Орфея от чудовищной правды, она устремляется навстречу собственной гибели.

Вот за стол садится другой Орфей (Андрей Сергеев) и получает от сутенера портфель. Расстроенная блондинка за соседним столиком оказывается его Эвридикой. Они не видят друг друга, их напряженные голоса раздаются в пространстве. Три путаны, подобные трем Грациям, поднимаются на стол и, образовав божественный сонм, тихо вторят словам Эвридики. Три полуобнаженные души перед лицом смерти. Орфей вновь не дождется утра и нарушит запрет. Яблоки поднимутся в воздух, инопланетные матрешки-официантки принесут подносы с фруктами. Меланхоличная дама запоет песню о потерянном кольце…В памяти всплывает отрывок из “Фрагментов любовной речи” Ролана Барта: «Я влюблен? — Да: раз я жду». Другой — тот не ждет никогда. Подчас я хочу сыграть в того, кто не ждет; я пытаюсь чем-то заняться, опоздать; но в этой игре я всегда проигрываю — что бы ни делал, я всегда оказываюсь освободившимся точно в срок, а то и заранее. Именно в этом и состоит фатальная сущность влюбленного: я тот, кто ждет».

ИГРА XVIII

Голова Орфея с сигаретой во рту перемещается по периметру квадрата. В центр квадрата выходит теннисистка (Александра Мороз) и отбивает невидимый мячик. За ее игрой наблюдают сидящие по левую и правую руку герои этой фрески. Коварная Агланика (Мария Битти), которой ассистирует Эртебиз (Евгений Даль), проводит магическую церемонию изготовления волшебного напитка. В зрительном зале она находит девушку, по роковому стечению обстоятельств, названную Эвридикой (Анета Аргандэволс). Колдунья смешивает в чаше несколько капель уныния и грусти, много ревности и гнева, сладостное безумие и ядра разума. Эртебиз послушно подает ей бутылочки с разноцветными жидкостями. Агланика берет в руку Кисть Судьбы и, обмакнув ее в напиток, заклеивает конверт, предназначенный Эвридике. Стоило лишь кончику ее языка коснуться бумаги, как яд вакханок сделал свое дело.

Три менады в леопардовых костюмах играют с головой Орфея, даря ей страстные поцелуи. Одна из них хулиганским жестом пинает голову и та улетает за пределы квадрата. Вслед за ними являются другие служительницы лунного культа. Они садятся на стулья лицом к зрителям, груди их вздымаются от тяжелого дыхания. На коленях безумных женщин — части тела разорванного ими Орфея. Дыхание становится все более учащенным, слышится крик, оргазмические стоны. Менады бросают останки Орфея и порывисто уходят.

Белый Лебедь привозит Эртебиза (Евгений Даль). Орфей уже убит. Дом пуст. Остался друг. Ангел. Кокто считал, что Ангел — это посредник между потусторонним и посюсторонним мирами, пребывающий во внутренней тьме поэта. И тьму эту можно найти в каждом человеке, однако только поэт способен вывести ее на свет. Кокто ни в коем случае не говорил о тьме бессознательного, он говорил о Божественной Ночи Сверхбытия, о Тьме Deus Absconditus, о тьме, в которую восходит поэт, чтобы говорить с богами и ангелами. Кокто представлял Ангела как того, кто делает поэта проводником, медиумом, воспринимающим таинственный зов неведомых ему сил. Ангел Кокто — это мусическое существо, дарующее вдохновение. Ангел — это Муза. Но было бы весьма наивным полагать, что Ангел — это подобие розовощеких крылатых созданий, обычно украшающих незатейливые открытки. Кокто понимал духовность Ангелов по-своему:

«Пусть не обманут вас безучастность, эгоизм, ласковая жалость, жестокость, мучительное восприятие любых контактов, чистота в разврате, смешение яростной жажды мирских наслаждений и презрения к ним, простодушная аморальность: все это признаки того, что мы именуем ангеличностью или духовностью и что присуще каждому истинному поэту».

Комиссары полиции (Сергей Соколов, Михаил Керч) врываются в дом и устраивают Эртебизу допрос. Их напряженный разговор становится оперой. О смерти певца Солнца, зачаровавшего своей музыкой саму Персефону, можно только петь. Время Солнечного затмения. Объявлен траур по Орфею. Власти требуют найти его останки. Никто не желает верить в то, что к смерти поэта причастны служительницы древнего культа. Пять сотен вакханок утверждают, что своими собственными глазами видели, как обагренный кровью и зовущий на помощь Орфей прыгнул с балкона. К слову, по одной легенде, Орфей не был разорван вакханками, а был убит молнией Зевса за то, что посмел открыть людям священные таинства богов. Население города видит в солнечном затмении гнев самого Солнца. Бедный Эртебиз, уже забывший, что такое насущные человеческие вопросы о месте прописки, возрасте, роде деятельности, позволяет комиссарам забрать бюст поэта и покинуть дом.

«Я повернулся. Нарочно. Я потерял равновесие. Нарочно. И не нужно мне возражать», — признается Орфей (Игорь Макаров). «Ну что ж, если вы повернулись нарочно, я вас с этим не поздравляю», — отвечает ему Эртебиз (Ваган Сароян). Запрет Аида: Орфей не должен был оглянуться. Немногие знают, что Аида часто изображали с головой, повернутой назад. Он запрещал Орфею свой собственный жест. Жест царства мертвых. Но что же увидел Орфей, когда решил оглянуться? Саму Эвридику, ее тающий призрак, жутколицую Ананкэ/Судьбу, против которой он восстал? В любом случае, когда мы даже просто размышляем об этом, когда мы проникаем на территорию мифа, мы становимся миротворцами, теогоническими поэтами. Мы создаем новый миф, как это делали Уильям Блейк, Гельдерлин, Сен-Жон Перс, Гюстав Моро, Франц фон Штук, Леконт де Лиль. Мы возвращаем в мир сакральное и становимся очевидцами незримого.

Орфей (Николай Берман) окружен решительно настроенными вакханками. Надев черные фартуки, они наступают на поэта, читающего стихотворение «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» Вакханки деловито достают из хозяйственной тележки продукты. Должно быть, в их головах созрел зловещий замысел: вместо того, чтобы разорвать Орфея на куски, они предпочли его приготовить. Облитый соком, молоком, кетчупом, обмазанный тортом, засыпанный мукой, какао и сахаром, он мужественно продолжает свою художественную декламацию.

ИГРА XIX

Голос президента возвещает о наступлении 2015 года. Новый год — это возобновление изначального времени, повторение космогонии. Но что есть создание произведения искусства, если не космогонический акт? Эта глубоко личная по своему содержанию фреска содержит в себе два измерения: художественно-биографическое и мифическое. Нить личной истории вплетается в орфический миф, мирское время соприкасается с временем священным.

Эвридика (Владлена Санду) сидит с закрытыми глазами, положив руки на колени. Рядом с ней отец Орфея (Алексей Сергеев), большая Свинка (Алина Котова), чуть в стороне — снегурочка (Светлана Сатаева) и буддийский монах в конической шляпе. Истории еще только предстоит свершиться, но Эвридика уже обречена на встречу с Орфеем (Евгений Вихарев), который беззаботно сидит за столиком в кафе и слушает музыку на планшете.

Во фрагменте фильма «Святый Боже» Владлена Санду рассказывает о своем детстве в Чечне, во время военных действий: о том, как бомбили дома, в том числе ее собственный, о ранении матери и оторванных снарядом пальцах, о том, как пришлось голодать, о всех злоключениях, с которыми пришлось столкнуться после бегства из Грозного, о случайной подработке, приставаниях мужчин, попытке самоубийства, смерти матери…Владлене Санду понадобилось двадцать лет на то, чтобы найти в себе силы рассказать о своем прошлом. Я очень хорошо помню свою реакцию при первом просмотре видео: сначала у меня похолодели руки, а затем все тело стала бить дрожь. В пьесе Ануя Эвридика бежала от правды, не находя в себе смелости на освобождающую исповедь. Здесь мы видим совсем другую Эвридику — сильную, многое пережившую, Эвридику с внутренним стержнем внутри и уверенностью в том, что Орфею не придется совершать свой катабасис. Это Эвридика, способная разомкнуть круг и изменить миф. И то, что в привокзальном кафе вновь случится этот разговор с капризной и томящейся от жары матерью-актрисой (Ульяна Лукина), и то, что туда вновь придет ее любовник Венсан (Вячеслав Корниченко), и то, что сахар вечно загажен мухами, но все равно отправляется в кофейную чашку, уже не имеет никакого значения. Орфей выпроводит их из кафе, а значит, вычеркнет из своей истории с Эвридикой. Им предстоит написать новую.