«Орфические игры» глазами философа. Часть IV

ИГРА XXVIII

Исповедь Эвридики (Мария Плотникова) в танце, язык ее жестов читает подруга (Елена Долгая). Автомобиль уже столкнулся с автоцистерной, у ее виска уже застыла капелька крови. Теперь, в царстве теней, она веет прозрачным призраком, легким, нежным, безмолвным. В Аиде, описанном Гомером, тени лишены памяти и голоса. Эвридика больше не говорит, но Эвридика все помнит.

Фридрих Юнгер писал, что “человек, которому противостоят титаны, обречен на гибель, он становится жертвой катастрофы”. Он не поясняет, какому именно человеку противостоят титаны, поскольку это должно быть ясно без всяких уточнений: титаны будут пытаться уничтожить человека, чья божественная частица (“частица Диониса”) полностью подчинила себе титаническую составляющую нашего существа. Евгений Головин писал, что на девять десятых у нас плоть титанов. Только единицы решаются осуществить опасное превращение этого свинца в золото. Речь идет об онтологическом повороте, о неотвратимом выходе за пределы человеческого существования и человеческих возможностей, о готовности претерпеть болезненное становление полубогом, об открытом противостоянии титанам; о том, что на карту ставится жизнь, не следует даже говорить. Титаны преследуют человека, сделавшего свой выбор, так же, как они преследовали Диониса. Титаны стремятся разорвать человека, устремившегося к богам Олимпа, поскольку, сделав свой выбор, он осознанно вошел в пространство Титаномахии.

Эвридика вечно будет укушена змеей, преследуема Аристеем и обречена на ожидание. На ожидание Орфея, который вызволит ее из царства смерти, на ожидание неминуемого поворота, на ожидание утра, что для нее уже не наступит. Возможно, она обручена с Аидом, как Ариадна, теряющая Тесея, обручена с Дионисом, а Персефона — с Гадесом? Их первая встреча, первый танец, первый разговор. В голосе Эвридики (Анна Хлесткина) слышится грусть, словно она заранее предчувствует, чем все закончится. Орфей (Дмитрий Борисов) произносит клятву: голосом, взглядом, телом. Но и они обречены. Вот еще один Орфей (Алексей Алексеев) входит в чертоги смерти и возвращает Эвридику (Евгения Веснина) в мир живых. Им остается только дождаться утра, но Орфей снова нарушает запрет.

По легенде (рассказываемой только Вергилием), Аристей, сын бога Аполлона и нимфы Кирены, преследовал Эвридику. Спасаясь бегством, она погибла от укуса змеи. Аристей выступает здесь как ипостась Аида («подземного Диониса»; ср. Гераклит: «Аид и Дионис — одно и то же»). Очевидны параллели с мифом о похищении Коры-Персефоны, лежащем в сердце Элевсинских мистерий. Похитителем/преследователем в нем так же выступает Аид-Дионис.

Аристей, кроме того, был отцом Актеона, подглядевшего за купанием Дианы, превращенного за это в оленя и растерзанного собственными псами. На дионисийские мотивы этого мифа указывает Пьер Клоссовски (он идет дальше, подчеркивая, что Актеон, сын Автонои, происходит из той же семьи, что и Дионис, сын Семелы, а значит приходится богу «двоюродным братом»). Аристей известен и как участник индийского похода Диониса.

В мифе об Эвридике в царство мертвых за ней спускается Орфей, в мифе о Коре — ее мать Деметра. В первом случае возврат оказывается невозможен (роковой оборот Орфея, которого ожидает участь всех дионисийских героев — быть разорванным вакханками/титанами/собаками и т.д.), во втором — он возможен лишь отчасти, поскольку Кора-Персефона должна была проводить полгода на Олимпе, полгода — в Аиде.

Когда Оскар Кокошка, находясь в горячечном бреду, в экстазе, в предчувствии надвигающейся смерти, писал свою пьесу «Орфей и Эвидика», он тоже размышлял о том, не предназначена ли Эвридика Аиду. В целом рецепция античного мифа об Орфее и Эвридике в творчестве Оскара Кокошки заслуживает особого внимания. Прежде всего поражает, что в его пьесе появляется персонаж из другого мифа, а именно Психея. Однако самое неожиданное заключается в том, что Психея — дочь Эвридики и…Аида. Переосмысление мифа об Орфее и Эвридике у Кокошки — радикальный жест.

Эвридика, объятая страстью к Аиду, которую она сравнивает с «огненным пламенем внутри», порождает от него Психею. Земная женщина вступает в любовную связь с богом подземного мира и производит жизнь в царстве смерти. Она изменяет Орфею, она разрывает связь с тем, кто пришел слишком поздно. И тот, кто обречен вернуться, находит успокоение в петле.

Эвридика (Анна Панькина) стоит за полупрозрачной занавеской и рассказывает свой сон: обнаженные женщины в бассейне выполняют приказы мужчины, поют и делают приседания, малейшая ошибка влечет за собой смерть — мужчина стреляет из пистолета, а вокруг слышится смех и пение. В эти минуты ловишь себя на мысли, что тебе знаком этот сон. Ты его то ли видел, то ли кто-то тебе его уже рассказывал, то ли ты о нем где-то прочитал. Только через какое-то время память услужливо отвечает, что этот сон описан в «Невыносимой легкости бытия» Кундеры. Голос Эвридики холодный и отстраненный, она стоит к нам в профиль — величественная, отрешенная и преодолевшая страх.

ИГРА XXIX

Сюрреалистическое кафе, в котором исполняются песни из советских кинофильмов, а вместо официантов посетителей обслуживает шустрый лебедь в маске белого медведя (за ним по пятам ходит лысый телохранитель в шубе). Сюда и переместились герои пьесы Жана Ануя: Орфей (Денис Прутов), его отец (Михаил Иоффе) и господин Анри (Алексей Алексеев). Орфей, сидящий с противоположной стороны от отца и его [не]случайного собеседника, приходит в ужас от одной только мысли о возвращении к жизни, подобной старой куртке, которую все равно придется надеть. Пламенные речи его отца о женщинах, головокружительной карьере, изысканных яствах, не вызывают у Орфея ни малейшего интереса. Эти трое настолько разные, что впору удивиться, как они вообще могли оказаться в одном пространстве: господин Анри — добродушный, мягкий, открытый, лишенный коварства всех Ангелов Смерти, которых мы здесь уже видели; Орфей — меланхоличный, холодный к внешнему миру, замкнутый, отстраненный молодой человек, бросающий скупые реплики в адрес отца; его отец — человек, определенно любящий развлечения, уступающий соблазнам, готовый идти на поводу у всех своих желаний, в нем сильна воля к жизни, которой совершенно лишен его сын. Им никогда не понять друг друга. Господин Анри и отец уговаривают Орфея забыть Эвридику и вернуться к прежней жизни. В тот самый день Эвридика сказала Орфею: «Ты был прав, если бы мы захотели стать счастливыми, мы, возможно, стали бы такими же как они…Какой ужас!»

Все становится еще более ирреальным, когда в кафе приходит новый посетитель — яйцеголовый житель Верхнего Мира (Антон Ощепков) — в котором отец Орфея вдруг узнает своего бывшего сокурсника Джонни. Посетитель привозит с собой электроинструмент, и теперь речь разгоряченного и то и дело бросающегося в пляс отца Орфея имеет музыкальное сопровождение. Отец рисует перед Орфеем картину возможного блестящего будущего: осуществленные карьерные амбиции, купание в роскоши, деньги, власть, роскошные похороны на зависть всем живым и, что самое интересное, отец не видит себя уже почившим, — напротив, он мыслит себя красивым стариком, стоящим возле гроба сына. «Жизнь прекрасна!» — повторяет он. Закончив свое выступление, мужчина разваливается на стуле и просит официанта принести ему сигару. На этот раз к нему подплывает лебедь в маске моржа. Господин Анри, уставший от своего собеседника, подсаживается к Орфею. Он говорит о том невыносимом одиночестве, которое могло постигнуть его рядом с еще живой Эвридикой, фактически подводя Орфея к мысли, что любовь на земле невозможна. Где угодно, но не в этом мире. «Смерть — это единственное место, где может жить любовь».

ИГРА XXX

Любовный танец Эвридики (Мария Дорогова) и Эртебиза (Ваган Сароян). Танец-заговор. Редкие фразы, которые они обращают друг к другу, вскрывают их план — убийство пророчествующей Лошади. Появление Орфея (Павел Кравец), потерявшего свидетельство о рождении, выглядит почти случайным. Падающую без сил Эвридику подхватывает Конь (Вячеслав Корниченко) и кладет девушку на стол, где стоит большое блюдо с темным виноградом. Этот Конь, на котором маниакально помешался Орфей, принес в дом влюбленной пары только раздор. Как только речь заходит о Коне, Эвридика становится злой и саркастичной, она отказывается признавать великолепие поэтических опусов мужа и, зная, что это вызовет его негодование, упоминает имя Агланики. Когда Орфей уходит, Эвридика продолжает свой танец с Эртебизом — опасное сплетение Эроса и Танатоса. Танец превращается в жесткую сексуальную игру.

Две фигуры в черной и белой одежде грациозно танцуют в комнате в доме Орфея. Эртебиз (Вячеслав Корниченко) и Орфей (Павел Кравец) сидят друг напротив друга. Эвридика (Мария Дорогова) уже вернулась из Аида, но, кажется, вернулась прежней, не изменившейся. Когда мертвая Алкеста вновь предстала перед своим Адметом, она была иной — неподвижной, бледной и безмолвной, а Гермес предупредил его: «Богам она посвящена подземным, и, чтоб ее ты речи услыхал, очиститься ей надо, и три раза над ней должно, Адмет, смениться солнце». Но более важно, что Гермес просил Адмета впредь бояться завистливых богов. Наша Эвридика все так же суетлива, остра на язык и немного капризна. Возможно, если б смерть сделала ее менее болтливой, в их доме хотя бы на время воцарилась тишина. «Ты мертвого заставишь обернуться!», — говорит ей потерявший терпение Орфей. Его внезапный оборот заставит Эвридику вернуться в царство теней. Без малейшего сожаления Орфей вымолвит: «Можно дышать!»

Обольстительная Смерть (Анна Бувина) уже в доме Орфея. За окнами слышатся звуки барабанов вакханок. Но здесь звучит другая музыка — Светлана Сатаева поет песню про Вавилон, а рядом алхимически смешивает субстанции звуков Георгий Мансуров. Смерть танцует с Орфеем, и танец их столь же эротичен, как танец Эвридики и Эртебиза. Скалы приходят в движение — это уже Аид, где Эвридика танцует прямо на столе, а пара невесть откуда взявшихся космонавтов выделывает межгалактические па.

ИГРА XXXI

Поэт Орфей (Вячеслав Корниченко) сидит за пишущей машинкой, рядом его Муза Эвридика (Вера Романова). Она не сводит с него влюбленных глаз и, когда нужно, подсказывает гению окончание фразы. Ее внимание привлекает внезапно появившийся певец Алексей Коханов). Черные воды ледяного Стикса приходят в волнение, в них погружаются молчаливые титаны. Высота волн достигает человеческого роста, они угрожающе вздымаются. Чем более напряженным становится диалог Орфея и Эвридики, тем сильнее бушует Стикс. Когда скандал влюбленной пары достигает апогея, черная волна уходит и обнажает берег, на котором лежат титаны. Фридрих Юнгер писал, что в отличие от богов и полубогов, титаны терпеливо претерпевают тяжесть, они ни знают ни праздников, ни любви, ни трагедии, ни жажды прекрасного, ни избытка и изобилия, ни досуга. Но в орфическом мире любви не чужды даже титаны. Им так же, как и людям, не удалось избегнуть власти мифа — и средь титанов есть свои Орфеи и Эвридики.

Аид (Николай Берман) и Персефона (Ника Вашакидзе) знают, что над волей богов стоит необоримая Ананке. Ей подчинен даже Зевс. Все заранее известно: титаны будут низвергнуты в Тартар, олимпийские боги стяжают победу, Эвридика будет укушена змеей, Орфей обязательно нарушит запрет и оглянется. В древнегреческой мифологии мы находим учение о смене божественных царствий, которая всякий раз совершается насильственным путем: в «Теогонии» Гесиода Уран низвергается своим сыном титаном Кроносом, который оскопляет его и лишает власти, в свою очередь мойра Кроноса — быть низвергнутым так же, как его отец. На его место приходит Зевс. Его участь — также уступить место своему сыну, однако Зевс восстает против рока и проглатывает богиню Метис, что должна была произвести на свет нового верховного правителя. В результате Зевсу удается сделать свою власть абсолютной. Зевс сумел попрать стоящий над богами рок. Зевс преодолевал судьбу дважды: когда он должен был вместе со своими братьями и сестрами быть поглощенным Кроносом, но Рея пошла на хитрость и подложила вместо него камень; когда он узнал о грядущем владыке и проглотил его мать, дабы утвердить свое нерушимое царство. Размыкая один круг непреложности, Зевс создавал другой — круг своего владычества. Поэтому из исполнителя воли мойр, он становился Мойрагетом, или водителем Мойр.

Владыки царства мертвых ведут свою беседу о судьбе, а рядом лежат погруженные в беспамятство Орфей (Антон Савватимов) и Эвридика (Екатерина Шевченко). «Я ощущаю границы этого мира», — говорит Персефона. И кажется, даже боги глубин попали во власть орфического мифа, и вот-вот начнут вслед за людьми повторять уже знакомые, много раз сказанные, слова. Они думают, что, подобно Зевсу, смогут восстать против закона судьбы. И как боги, некогда позвавшие на помощь Геракла, Аид и Персефона зовут Орфея. Певец солнца открывает глаза и вздрагивает, вслед за ним поднимается Эвридика. Невидимые никем темные боги щелкают пальцами, полагая, что пишут новую историю. Вот появляются странные поющие персонажи: красноволосый воин с огромным мечом (Игорь Макаров), танцующая красавица в пышной серебряной юбке (Алина Котова). Они проходят сквозь историю Орфея и Эвридики. Аид нажимает на невидимую кнопку на лбу Орфея, и тот как марионетка послушно следует к фатальному концу. Ничто не задержит письмо Дюлака, ничто не отменит стыда и бегства Эвридики.

Лаская взором мрак Аидонея,
Отвергнув смерть, отбросив страх
(Лишь с именем любимой на устах)
Нисходит дерзкая душа Орфея.
Чернеет солнце в царствии теней,
Тревожа пленных мертвыми лучами.
Орфей: «Я здесь. Я шел за ней.
Врата судьбы не отпереть ключами.
Я песнею своей околдовал Харона,
Бесплотных призраков смирил я крики.
И по следам любимой Эвридики
Вошел по пояс в воды Ахерона»…

ИГРА XXXII

На фоне черных волн Аидовой реки проступает силуэт крылатой фигуры с ужасающе длинными усами (Евгений Даль). В центре зала Эвридика (Мария Плотникова) танцует с манекеном в мужском костюме. За ее действиями безмолвно наблюдают менады. Они поразительно спокойны и, кажется, абсолютно сконцентированы на неведомом божестве, которое уже расправило крылья. Описывая сакральное безумие менад, Вальтер Отто сравнивал их с тенями в Аиде, призраками потустороннего мира. Он писал, что в пароксизме кровавого безумия, менады впадают в ледяное безмолвие: «Царство мертвых беззвучно — недаром римляне называли богов черных глубин tacitas, молчаливыми». Эвридика относит манекен на морской плот, где уже сидит другая Эвридика, ожидающая своего Орфея. Танцовщица устремляет взгляд в темноту, откуда появляется рогатый Орфей (Михаил Кудинов), между ними — чемодан. Орфей решительно отодвигает его в сторону, они танцуют. Затем между ними происходит ссора, они пытаются вырвать друг у друга чемодан. Эвридика побеждает. Покинув Орфея, она присоединяется к стае молчаливых менад, а затем садится по правую руку от крылатого существа с длинными красными усами. Когда слева сядет Орфей, эта картина напомнит иконографическое изображение XV Аркана Таро. Но в античной парадигме это явно «подземный Дионис» или Аид, похититель Коры-Персефоны. С ним менады, натянув на пальцы его красные усы как поводья, отправятся по волнам Стикса, увозя с собой Эвридику. Одна из самых впечатляющих фресок «Орфических игр».

ИГРА XXXIII

Призрачная Эвридика (Мария Плотникова) в виде белой куклы исторгает из себя танцующую душу, Психею, которой предначертана встреча с Орфеем (Антон Ощепков). Орфей уничтожает куклу, сминая ее как сухой лист, и при каждом его движении душа Эвридики болезненно сжимается.

Основное содержание этой фрески — орфическая кантата, созданная талантливым композитором Федором Софроновым на основе стихотворения Р.М. Рильке «Орфей. Эвридика. Гермес» и комментария к нему И.А. Бродского. «То есть мы принесли Рильке внутрь текста Бродского, через манеру исполнения, которая получилась автоматически, из–за того, что постоянно получалось кольцеобразное взаимодействие двух хоров. Говорящего и поющего. Поющие приобретали большую декламационность, а говорящие приобретали интонационность. И таким образом удалось достичь некоего единства в абсолютно разнородном материале. Потому что одно дело, это поэзия такого югендштилевского, модернистского абсолюта и другое — Бродский, человек наших дней, практически. Удалось их соединить вместе, но на некоей музыкальной основе или, скажем так, музыкально-интонационной основе и речево-интонационной основе, которая была очень характерна для как раз Серебряного века», — объясняет Федор Софронов. В результате получилось совершенно уникальное музыкальное произведение.

В финале спектакля на сцену снова выходит Электро-оркестр под руководством робота-дирижера. В какой-то момент начинает казаться, что он управляет не только игрой очаровательных нимф, расположившихся на зеленых шарах, но и движением ночного поезда, который кружит, описывая знак бесконечности, между двух Аидовых скал. Сладкоголосый Орфей (Алексей Коханов) выступает из темноты и поет свою полную печали, но все–таки наполненную надеждой, песню.