«Камень в ботинке: может ли искусство быть удобным?» Часть 1

Под занавес прошлого года COLTA.RU провела дискуссионный марафон «Что болит». Публикуем расшифровку одной из дискуссий — «Камень в ботинке: может ли искусство быть удобным?», в которой приняли участие художник Анатолий Осмоловский и театральный режиссер, художественный руководитель Электротеатра Станиславский Борис Юхананов. Модерировал беседу Василий Корецкий.

Василий Корецкий: Я для начала попытаюсь сформулировать некий контекст, который важен для темы нашей дискуссии. Наша тема — «Возможно ли удобное искусство?», мы будем говорить о допустимости трансгрессии в искусстве. Возможно, для наших спикеров нужен некий экскурс, потому что я хорошо знаю ситуацию в кино, где сейчас идет очень много обсуждений по поводу уместности или неуместности различных техник производства кино и различных тем, которые в кино показаны. Насколько я понимаю, аналогичная проблематика же существует и в современном искусстве, и в современном театре.

Суть проблемы сводится к тому, может ли фильм выбивать зрителя из комфортного состояния, причинять ему некие моральные страдания. Может ли фильм высказывать точку зрения, не совпадающую с доминирующей моралью, с доминирующим культурным дискурсом? И может ли автор, художник, режиссер в процессе производства своего произведения совершать некие действия, которые находятся в конфликте с доминирующей моралью и культурой, с неким консенсусом, связанным с культом комфорта, который существует сейчас?

Чтобы не быть голословным, приведу несколько кейсов, вокруг которых недавно строились обсуждения в публичной сфере и которые вызывали конфликты среди кинокритиков и кинообозревателей. Прежде всего, это новый фильм Триера, который разделил критическое сообщество надвое. В самом фильме Триер показывает жесточайшие сцены насилия, которые сняты без некоего спасительного отстранения. Он старается разрушить стену между зрителем и экраном таким образом, чтобы публика испытывала некий дискомфорт не только от того, что она наблюдает сцены насилия, но и от того, что она начинает получать удовольствие от этих сцен. Они сняты отчасти как комедия, а отчасти — как крайне реалистическое насилие с циничными шутками.

С другой стороны, есть давняя история в русском кино — это культ доброго кино. Запрос зрителя на присутствие в кинопрокате фильмов, отражающих культурный консенсус, воспроизводящих некую символическую систему, которая принята, удобна и из которой исключены все конфликтные и травматические ситуации, являющиеся, возможно, подоплекой реальной жизни.

И в качестве такого примера я бы привел недавно вышедший фильм Натальи Мещаниновой — обычный русский артхаус, где есть персонажи-зоозащитники, которые выведены карикатурно. Сюжет связан с притравочной станцией, где диких животных используют как объекты для того, чтобы натравливать собак. И среди людей, которые считаются прогрессивными и адекватными критиками, вдруг неожиданно начались дебаты о том, не является ли этот фильм неким идеологическим манифестом, защищающим консервативные ценности, консервативный подход, отрицающим права животных, и не следует ли нам устыдить режиссера за это.

В связи с этим я как раз хочу задать два концептуальных вопроса. Должно ли искусство находиться в консенсусе с культурой, не должно ли искусство бросать вызов культуре, не являются ли эти два явления антагонистами? И второй вопрос: должно ли искусство заниматься репрезентацией, то есть пересказом историй, сюжетов, ситуаций, таким образом создавая некий буфер между зрителем и агентом высказывания — режиссером и автором, или оно должно заниматься презентацией, непосредственно сталкивая зрителя с реальным, которое, естественно, всегда драматично, потому что институт культуры вытесняет травму и любые некомфортные вещи: насилие, секс и так далее? Должно ли искусство обращаться к этим сферам или оно вполне может обойтись некими комфортными темами, методиками и так далее?

Анатолий Осмоловский: Во-первых, я считаю, что искусство и культура — это вещи, безусловно, совершенно разные. Во-вторых — я не считаю, по большому счету, кинематограф вообще искусством. Это культура. И поэтому, в принципе, кинематограф должен быть, наверное, таким комфортным. Хотя действительно иногда находятся люди, которые пытаются делать искусство в кинематографе. Это происходит редко, но иногда случается. Живут они там с очень большим напрягом, всем известно, как им тяжело приходится. Они сами об этом говорят постоянно. Например, братья Коэн…

С другой стороны, мне трудно себе представить, каким образом можно сделать данное, как вы говорите, столкновение с реальным посредством кинематографа, например.

Корецкий: Мы не должны ограничиваться кинематографом. Это просто некая затравка.

Осмоловский: Вы приводите пример Ларса фон Триера и говорите, что его последний фильм (который я, кстати, не видел) каким-то образом человека травмирует. Разве может кино травмировать? Оно же само по себе обладает дистанцией. Например, театр может травмировать. Потому что он близок телесному. Если мы представим себе режиссера, который будет в театре воплощать какие-то, условно говоря, перформансы современного присутствия (например, реальное насилие в театре), то это содержать дистанцию не будет и люди, которые сидят в зале, могут на это очень сильно отреагировать — запретить данное действие и прочее. В театре это возможно, а в кинематографе это невозможно в принципе. Все же на экране. Я не знаю, в кинематографе разве можно кого-то каким-то насилием испугать?

Корецкий: Существует документальное кино, где эта проблема достаточно актуальна.

Я не считаю кинематограф вообще искусством. И поэтому, в принципе, кинематограф должен быть комфортным.

Осмоловский: Есть такие сборники: люди публично покончили жизнь самоубийством. Смотришь — и да, действительно, серьезно бьет. Но тоже, в общем, терпимо. Кинематограф… не знаю, чем там можно кого-то поразить?

Корецкий: А последний фильм Олега Мавроматти?

Осмоловский: Я не смотрел. На меня кинематограф вообще не производит никакого впечатления, если только это не искусство. А искусство там редко бывает. Искусство может совершенно минимальными усилиями совершить у человека катарсис. Например, знаете, есть такой знаменитый византинист Бычков, который при советской власти писал о византийских и русских иконах. И однажды, лет 10 тому назад, он случайно забрел на выставку художника Тапиеса. Его так шандарахнуло, что он после этого стал говорить стихами. После Тапиеса он теперь только стихами изъясняется — об искусстве пишет, просто письма, обо всем пишет только стихами. Вот как подействовало современное искусство (хотя Тапиес — это 1960-е годы) на византиниста. И очень хорошо. Можно сказать, это в высшей степени настоящее насилие над человеком — преобразовать мозги так, чтобы он все время разговаривал стихами.

Все, собственно. Дальше, наверное, Борис скажет.

Борис Юхананов: Конечно, постановка вопроса — из детского сада. В этом смысле я согласен с Толей. Потому что слово «комфортно», мне кажется, относится к туалету, а не к художественному процессу. В принципе, когда ты заходишь в туалет, то важно, конечно, иметь комфортные отношения с самой ситуацией. Совершенствование туалета — это важная часть цивилизации. Я, например, вспоминаю, как мой товарищ Саша Дулерайн снимал очень комфортное кино, хорошее, на мой взгляд, которое никому не понравилось, — «Москва 2017». Часть фильма должны были в деревне снимать — например, снимали красную корову, которую надо было приносить в жертву. И соавтор Дулерайна из Голливуда Джейми Брэдшоу вернулся из деревни с вытаращенными глазами. Интересно, что ваш вопрос призывает нас с Анатолием рассуждать о преображении людей. А Джейми вернулся совершенно потрясенный русской деревней, потому что обнаружил там деревянные туалеты с дыркой для испражнений. И это его настолько потрясло, что затмило волнение, связанное с производством фильма. Он приехал, очищенный сельской дыркой, куда люди справляют нужду.

Корецкий: Ну, это случай столкновения с реальностью, а не с искусством.

Преображение поджидает везде.

Юхананов: Это очищение. Потрясение и преображение связано с личным контекстом человека. С тем, как он проживает свою жизнь, какие ценности закладываются в нем его судьбой. Этот византиец, о котором вспомнил Анатолий, тоже, видимо, очень обуженно жил — вплоть до того, что первая же встреча с современным искусством, в которую, видимо, как в дверь, направились все демоны времени, потрясла его настолько, что он стал писать стихи. А Джейми Брэдшоу был потрясен нужником. Это говорит о том, что преображение может настигнуть человека не обязательно из сферы искусства или культуры. Оно поджидает везде. И абсолютно неожиданно может обрушиться на него. Наблюдения за тем, как живет телевидение, эта завороженность ненавистным, как говорил Делёз, или то, что повсеместно окружает нас и постепенно (гомеопатическими дозами) приучает человека к потоку информации, существующему в Фейсбуке и в других местах, в каком-то смысле закаляют людей.

Поэтому само по себе существование искусства может состояться, только если художник выйдет за пределы тех коммуникаций, в которые человек вступает сегодня с культурой. Если ему это удается сделать при помощи тех или иных инструментов, озарений или просто для него самого неожиданных вещей, от которых он не смог по тем или иным причинам избавиться, тогда происходит некомфорт и возникает потенциальная ситуация для того, чтобы человек, снабженный уже собственным контекстом, мог бы (но не обязательно) пережить преображение. То, что можно назвать катарсисом, но катарсис сегодня, если говорить о театре, скорее, происходит на территории сцены, а не зрительного зала. И это отдельный разговор, который, возможно, выходит за рамки сегодняшнего.

Мне кажется, что искусство в принципе возникает тогда, когда оно выходит за пределы устойчивых норм. Если это можно назвать насилием и дискомфортом, то в этом смысле без насилия и дискомфорта искусства в принципе не существует. Сам по себе индивидуальный месседж, язык или импульс есть уже насилие и дискомфорт по отношению к другим. И даже по отношению к самому себе художник должен совершить насилие, хотя, когда мы говорим об искусстве, «долженствование» всегда в кавычках. Однако, памятуя вашу вступительную речь, я тоже отправлюсь в инерцию этого термина. Искусство всегда и есть дискомфорт и насилие по определению — в силу его индивидуального акта.