«Камень в ботинке: может ли искусство быть удобным?» Часть 2

Осмоловский: Да, я совершенно с тобой согласен, абсолютно.

Я хотел бы здесь обобщить наш современный политически-социальный контекст. Конечно, данный контекст настроен радикально против искусства. Все хотят комфорта, и в публичную сферу попадают только такие произведения — или не произведения, а интертаймы, — которые создают зону комфорта. А если вдруг возникает искусство, то не всегда, но в большинстве случаев оно вызывает негативное отношение. Хотя в театральной сфере есть, наверное, зоны, где искусство может существовать. Но я не особо разбираюсь. Например, вы видели, что Серебренникова взяли.

Искусство всегда и есть дискомфорт и насилие.

Корецкий: Да. Но он был как раз достаточно комфортным для публики.

Осмоловский: Я не думаю. Вы думаете, да? Я не знаю.

Корецкий: Знаю.

Осмоловский: Я был на одном спектакле Серебренникова. Он какие-то пытался поднимать темы. Но, повторяю, я не специалист, мне трудно говорить. Безусловно, нынешняя социально-политическая ситуация и власть во всех своих формах пытаются избавиться от искусства. Всеми силами не допустить его возникновения и существования. Это примета нашего времени.

Корецкий: Я тогда хотел бы задать следующий вопрос о технологии произведения или производства этого насилия. Хорошо, значит, искусство должно совершить насилие над зрителем. Но существуют ли какие-то ограничения в технологии производства преображения или насилия? Может ли это столкновение зрителя с реальным быть произведено безобидными методами? Или это насилие должно произойти во время съемочного процесса, во время производства произведения искусства?

Осмоловский: В современном искусстве, конечно, это важнейшая тема. Она связана с дистанцией. Потому что довольно долгое время конструктивным моментом, создающим произведения, была дистанция. Однако в 1970-е годы, когда возникли первые осмысленные виды перформанса — например, Криса Бурдена и других, — дистанция сокращается. В частности, в России в 1990-е годы был акционизм, который сокращал эту дистанцию.

Я сейчас считаю так: чем более художник способен дистанцию сохранить и при этом произвести насилие, тем он виртуознее. Чем более он сокращает дистанцию для совершения насилия, тем менее он виртуозен и менее владеет своими возможностями. Это не означает, что результатом будет не искусство. Например, Крис Бурден прибивает себя к капоту Volkswagen, реально распинает себя, как Христа. По-настоящему вбивает гвозди прямо в центр руки, с серьезными повреждениями костей.

Сокращение дистанции. Человек как бы нормальный, наверное, не может воспринимать это зрелище спокойно. Человек реально страдает, с кровью, и прочее-прочее. Дистанция сокращается. И это свидетельство, конечно, огрубления искусства.

У нас в советском андеграунде ходили разные легенды. Одна — о том, что некий японский художник сбросился с небоскреба на холст. А вторая легенда — что художник Шварцкоглер замотал себя полностью бинтами, отрезал себе член и истек кровью на эти бинты. Значит, сообщаю вам, что это всего лишь мифы. Шварцкоглер этого не делал. Не было никакого японского художника. Так что перспектива существует.

Корецкий: А если говорить о насилии не в отношении себя, художника, а в отношении людей, связанных с производством произведений искусства? Например, Сантьяго Сьерру — испанского художника, работающего в Латинской Америке, который татуировал бездомных, упрекают в том, что он использует те же самые механизмы, которые критикует. Он их обостряет и являет в эксплицитном виде. Не является ли его репродукция зла тем же самым злом?

Осмоловский: Буквально полгода тому назад с ним общался. Оказался туповатый, в общем, человек. Западный художник в большинстве своем туповатый. Не знаю, я, в принципе, вижу, что это сокращение дистанции является сейчас наиболее регулятивным принципом. В данный момент я являюсь критиком сокращения этой дистанции. Если у нас начальник Росгвардии вызывает своего критика на дуэль и [обещает] сделать из него котлету, то тупо, когда искусство сохраняет этот режим. В 1990-е годы Бренер вызывал Ельцина на поединок. В этом смысле Золотов — это, можно сказать, унитаз. Я имею в виду известное высказывание Пикассо «Все мои картины войдут в каждый дом в виде унитаза». В этом смысле Золотов — такой унитаз Бренера. Бренер когда-то поднял вопрос дуэли, а сейчас это уже военачальник демонстрирует. В данной ситуации было бы довольно глупо с этим мейнстримом иметь что-то общее. Поэтому вторая волна акционизма, которая была в нулевые годы, для меня уже была несколько сомнительна. Хотя там были кое-какие достижения.

Начальник Росгвардии Золотов — это такой унитаз Бренера.