Лирика кашля

К Богомолову (давным-давно начала писать, но все никак не) я отношусь очень настороженно. Мне кажется, что зрителей он стебет или по крайне мере ставит себя выше. Часть аудитории радостно вместе с ним смеется над оставшимся большинством. Но с каких-то пор все изменилось. «Мужья и жены», казалось бы, незатейливая история, смотрелись уже с грустной иронией, под которую попадал и сам автор. Высказывание сместилось с общественно-политического на личное, и эта искренность, незащищенность никакой стенкой, или псевдозащищенность экраном и посредничеством камеры, даже пугает. (говорят что-то и про прибалтийские спектакли, но их я не видела)

40 минут непрекращающегося кашля зал выдерживает с трудом. Моя любимая ремарка от соседей — «Только не уходи» актрисе Елене Морозовой на ее очередной разворот от микрофона, к которому она раз минут в пятнадцать подходит прочитать стих, а потом продолжает «быть» туберкулезной больной. В диспозиции, когда Морозова уходит за декорацию и мы ее не видим — они не верят, что это не запись (здоровый человек так кашлять долго не может! бронхи ж) — и подробно все обсуждают. Уговаривают друг друга уйти/остаться. На звонок в зале кто-то сзади громко реагирует: «Очень вовремя — хоть вы развиваете действие». Попеременно все кашляют и смеются этому (и, конечно, не специально кашляют, кашлять, как известно, заразительно).

Смущал меня, скажу честно, в этом отношении не зритель, а метод. Потому что такая реакция зала очевидна и легко просчитываема. И тем не менее Богомолов на это идет. Значит, тут или фокус на реакцию зала, или что-то другое. И кажется, что — что-то другое.

Два года назад в МХТ был лабораторный показ Димы Волкострелова «Оставаться живым» по Уэльбеку, где первые полчаса актеры проходили длинное пространство мастерских насквозь, по очереди, три раза подряд. После эскиза присутствовавший Богомолов долго допрашивал молодого режиссера, почему проходов было только три. Ведь этими медитативными проходами создается состояние предела, в которое втягивают зрителей, и прерывать его — неэтично. Какая-то навязанная режиссерская воля — актеры же знают заранее, сколько и как им идти.

И вот мы идем на спектакль «Волшебная гора», и там — то самое предельное состояние. Медитативный кашель, кашель непрекращающийся, только затихающий и снова набирающий обороты. Сама жизнь в нашем мире — туберкулезном обшарпанном госпитале. Изнутри оно прерывается, прерывается структурно — подходами к микрофону и нейтральным зачитыванием стихотворных строк о временах года. Выходы эти меняют позицию актрисы и, соответственно, звучание кашля (фронтально/лежа, в коробке / за ней). Можно сказать, что ничего не происходит, можно интерпретировать изменения: от утра к вечеру, от бдения к попытке уснуть, сейчас или навсегда. Режиссера в углу почти никому не видно напрямую, но камера снимает, как он сидит съежившись — закрыв лицо руками, и только иногда отрывает их, чтобы переложить пустые (хотя кто знает) листы под коленями на полу.

Очень важно здесь, что режиссер не сидит в зале или за кулисами, подсматривая за происходящим со стороны. Он на одном уровне с актрисой и зрителем, он также «подвергается» всем физическим эффектам, вызываемым кашлем другого, ему также ниспосланы смешки и возмущения. Он мучается вместе с другими. И закрывается от других.

И, тем не менее, он прерывает предельность. Из зала, в общем-то, уходят очень мало людей — и можно сказать, что это в частности потому, что зрителя «заставляют» ждать очередного выхода, он знает, что что-то еще будет, кроме кашля. Так что можно подумать, что это и зрительский компромисс.

В то же время со сцены мы видим человека, который о зрителе не думает совсем. Не печется о них и не троллит. Он сосредоточеннейше там есть («присутствует», как ни банально), и думает он не о грешных или заплативших дорого/не очень нас, а о смерти. О смерти и себе.

Я даже не знаю, кому больше эти 40 минут содрогающейся пустоты нужны — зрителю или ему, — чтобы пойти в/испытать это состояние. Хотя структура и есть, предельное состояние возникает. А может, именно из-за структуры и возникает.

Что бы мы ни делали, как ни реагировали, здесь 10 минут будут просто быть и кашлять, а потом, что бы ни, прочтут отстраненно стихи. Как времена года (тема стихов отчасти) все последует друг за другом. И смерть будет, как есть эта холодная комната.

Часть которой от нас сокрыта — и ты видишь ее только на внешнем экране. Но видимое в какой-то момент становится почти неважным. Смиряешься с рябью, с ограниченностью обзора… просто смиряешься.

И так ты оказываешься готов ко второй части. Сценам, затрагивающим смерть непосредственно.

И никто в зале не смеется.
«Волшебную гору» я причислила бы к высокой лирике.
К настоящему.