«Каждая его роль — откровение, открытие». Интервью с Андреем Поповым

Кто из кинозрителей, хотя бы однажды посмотревших фильм «Шведская спичка», не запомнил смешной и нелепой фигуры следователя Дюковского? А танец Челкаша в одноименной картине — стремительный, одержимый, даже пугающий своей, казалось, неистощимой страстью? И рядом с ними — Яков Богомолов, мечтатель, почти фантаст, не замечающий окружающей его пошлости. Или волевой, собранный, словно туго закрученная стальная пружина, командир корабля Платонов в спектакле «Океан». Разные, почти взаимоисключающие характеры, созданные тем не менее одним мастером А. А. Поповым, замечательным актером театра, кино, телевидения, радио.

— Андрей Алексеевич, вы воспитывались и воспринимали заветы первого поколения советских театральных деятелей, находясь все время рядом с ними не только в театре, но и дома — со своим отцом А Д. Поповым, его товарищами и учениками. И вот сегодня вы сами педагог, готовите своих учеников к самостоятельной жизни з театре. Что исповедуете в нем сегодня?

— Прошло много лет с тех пор, как не стало Алексея Дмитриевича. Живя рядом с ним, присутствуя на его встречах и репетициях с Хмелевым, Бабановой, Астанговым и другими актерами, я тем не менее никогда в студенческие годы не общался с отцом, как с педагогом. Но все, что исходило от него и передавалось непосредственным его ученикам, я невольно воспринимал, как заветы и для себя.

Сегодня я преподаю. Что такое эстафета? В нашем театральном деле нельзя ничего зафиксировать. Можно лишь, опираясь на что-то, искать новые возможности. Эстафета не в том, чтобы передать самим полученные знания, но принести в студенчество живую практику театра.

На первых порах любая профессия отчаянно сопротивляется тому, кто решил посвятить себя ей. Это своего рода проверка на прочность, на верность. И чтобы сломать сопротивление профессии, надо хотеть этого. Если студент сам не захочет что-то узнать, он не узнает, сколько бы я ему ни говорил, ни объяснял. Наша профессия, как, впрочем, и многие другие, требует умения работать самостоятельно, Научить студента работать самостоятельно — одна из главных моих задач как педагога. К сожалению, самостоятельность актера нынче не в моде. Многие часто надеются на режиссеров, а те, в свою очередь, строят так называемый режиссерский театр. И то, и другое, по-моему, глубоко неверно. Если не вредно. Все свои замыслы режиссеры должны осуществлять, повторяю, только через актеров, через индивидуальность, личность актера.

— Скажите, как со временем изменялось ваше отношение к своему труду, вообще к задачам и назначению актера?

— В молодости я двадцать один раз смотрел «Принцессу Турандот», поставленную еще Евгением Багратионовичем Вахтанговым. Тогда меня увлекали яркая, праздничная сторона дела, театральность, грим, свет рампы. И это находило свое отражение в моих студенческих занятиях, первых работах. Отец был недоволен: «Ты все изображаешь, а надо проникать в глубь характера». Я шел не от себя, и мне все время об этом говорили. Со временем понял, что сила нашего дела в том, чтобы на сцене в актере рождалось откровение, неподдельная «истина страстей». Это главное. Конечно же, нельзя замыкаться з своем «я», надо всегда искать образность. Быть не вообще органичным, но органичным в образе, который ты, актер, создаешь. Только это, по-моему, и может принести удовлетворение, пользу актеру, спектаклю, истинную радость зрителю.

— Насколько все, о чем мечталось, думалось, удалось осуществить?

— Все осуществить в актерстве невозможно: и жизнь коротка для этого, и... есть планы театра, репертуар. Прошли две роли, которые очень хотелось сыграть. — князь Мышкин и Дон Кихот. Всегда любил и люблю эти роли, и, возможно, потому стремился в образ Назанского, например (фильм «Поединок» по Куприну), привнести черты князя Мышкина — доброту, внутреннюю чистоту. А были роли, к которым не только не готовился, но и вовсе не видел себя в них. Они пришли ко мне неожиданно. Яков Богомолов, Иоанн Грозный. Сделал для себя парадоксальный вывод: чем меньше готовишься к роли, мечтаешь о ней, тем больше, получив роль, приближаешься к ней.

— Насколько ощущаете вы влияние сыгранных вами персонажей? И какова, по-вашему, ответственность актера за созданный им образ?

— Ну, тут конкретные примеры привести вряд ли возможно. В любой роли, мне кажется, открывается в актере какой-то клапан — добра или зла. Открываешь в себе что-то до сих пор неизвестное. И это, конечно, приносит удовлетворение, в этом, если хотите, одна из наших актерских радостей. Но все-таки закономерности здесь нет. Щедрого душой человека может, например, великолепно сыграть актер — в жизни человек недобрый, скрытный, едва ли могущий как-то «преобразоваться» им же созданным характером. Но это лучше, чем тот случай, когда созданный актером недобрый персонаж «приблизит» к себе исполнителя, превратит его в союзника своих взглядов на жизнь. Больше всего ненавижу в театре ложь во всех ее проявлениях. Не простой примитивный наигрыш, а именно ложь, замаскированную псевдоправдой. Приблизительность. Привычность к уже созданному, тенденциозность. Все это элементы ремесленного отношения к делу. Появился даже некий эталон «правды». А между тем в театре установленного эталона быть не может. И «техминимума» правды — тоже. Наша профессия — это постоянный поиск новых средств сценической выразительности. И чем ярче это выявляется в актере, тем сильнее воздействует на зрителя.

— Андрей Алексеевич, сравнительно недавно вы приняли в качестве главного режиссера Театр имени К. С. Станиславского, привели туда своих учеников, молодых режиссеров. Ваши главные задачи сейчас как руководителя театра?

— Театр имени Станиславского — это коллектив со сложной биографией. И в том, что в этот коллектив пришли молодые режиссеры, я вижу большую пользу. Молодые люди полны сил, желания работать. Считаю, что молодым непременно надо дать возможность обозначиться, проявить себя в живой практике. Легче всего сетовать на то, что нет молодой режиссуры. Ее и не будет, если не дать ей работу. Главное — создание по-настоящему творческого содружества актеров и режиссуры, предъявление повышенных требований к актерам. Тогда не будет застоя, и все, что есть в театре хорошего, обязательно всколыхнется: что бы ни происходило в театре, это всегда живой организм, это всегда люди, преданные своему делу, своей профессии. Сейчас важно максимально выявить потенциальные возможности каждого актера, актрисы, дать им интересную работу, способную вызвать творческую радость, именно радость. Стремление глубинно погрузиться в материал пьесы, роли. Это не только важно — это ответственно: ведь каждый актер — человеческая судьба. Поэтому и пришедших в театр своих учеников, молодых режиссеров, я призываю: постичь актера, осуществить замысел — через актера.

— С чем бы вам хотелось обратиться к нынешней театральной молодежи?

— Накапливайте внутреннее богатство, оно совершенно необходимо актеру. Ведь зритель в зале может оказаться много богаче тебя, и никаким мастерством не заполнить могущую сразу образоваться брешь, дистанцию между актером и зрителем. Актеру — не только молодому — надо всегда быть чуть-чуть над образом, над проблемой, иначе не посеять «разумное, доброе, вечное». Надо обогащать память жизненными наблюдениями, знанием драматургии, чтением книг по философии, истории. Современный молодой актер должен быть пытливым и образованным человеком.

Сцена — трибуна, с которой нам доверили провозглашать принципы социалистической морали, утверждать доброе начало в человеке, в жизни. И часто сказанное на сцене само может стать началом нового в нашей жизни, внутренним отсветом этого нового. Отсюда и ответственность за свое дело, за свой нелегкий и благородный труд.