«Орфические игры» глазами философа. Часть III

ИГРА XX

За окном быстро мчащегося поезда мелькают зимние российские пейзажи. В полутьме слышатся разговоры едва различимых фигур мужчин и женщин. Барабанщик (Игорь Макаров) словно регулирует ход их беседы, определяя ее ритм. Наконец, свет падает на эту разношерстную публику, которая, потакая не в меру разыгравшемуся музыканту, оставляет столики и пускается в сумасшедший пляс. С последним ударом барабанщик нетерпеливо разбрасывает инструменты по сцене и все возвращаются к прерванным разговорам и недопитым горячительным напиткам. Тяжело дыша, музыкант, а именно Орфей, делает глоток из фляги и направляется к свежей могиле. От толпы танцующих отделяется Эвридика (Мария Дорогова). Они замечают друг друга. Кажется, с той самой минуты, как они заговорили, для них перестали существовать остальные. В отдалении все еще слышатся голоса, но Орфей и Эвридика уже не принадлежат к этому миру. Их доверительная беседа происходит прямо на могильной земле, а из Аида уже явились посланники — волшебные драконы и господин Анри…

Люди зачастую действуют по строгому и заранее заданному сценарию. Они впаяны в систему запретов. «Не сметь» — вот наш предел: не сметь вслед за Халладжем повторять «Ана-л Хакк» («Я есть Бог»), не сметь достигать олимпийского бессмертия, не сметь оглядываться, не сметь срывать плоды с Древа познания добра и зла, не сметь превышать меру и презирать границы, не сметь не умирать (!). Не может быть никакого страха перед смертью. Уместен только страх перед забвением. Не зря самым страшным наказанием для богов была не смерть, а беспамятство, когда они, временно лишенные своей силы, впадали в оцепенение, уподобляясь теням в Аиде! Самое страшное — не умереть, а, умерев, забыть все, что с таким трудом вспоминал посредством платоновского анамнесиса. Самое страшное — это бесконечно возвращаться и начинать все с начала, преодолевая карающую амнезию. Не зря орфики предостерегали, что душа в Аиде не должна приближаться к источнику забвения (возле которого растет белый кипарис): «К этому источнику даже близко не подходи». И наставляли душу, что ей следует утолить свою жажду только из источника Памяти.

Господин Анри (Евгений Даль) — нечеловечески обольстительный Ангел Смерти: рыжие волосы, черный фрак с длинным «змеиным хвостом», высокие каблуки, красные ногти, гипнотический голос. «Нужно смело довериться смерти, как лучшему другу». Под его инфернальным обаянием оказываются посетители кладбищенского кафе, в присутствии которых он с поразительной непринужденностью принимается рассуждать о смерти. Туда идет только один поезд, но вряд ли им известно, что обратно он уже не вернется. Господин Анри всматривается в лица смертных, пьет зеленый напиток, шутит. «Не правда ли, до чего волнуют те краткие мгновения, когда удается подглядеть, как судьба передвигает свои пешки?» Но Ангел Смерти явился сюда из–за одной единственной пары — Орфея и Эвридики.

Есть старая история индейцев Чероки: семеро мужчин отправились к Солнцу и в конце своего путешествия обнаружили, что небесный свод непроницаем, тверд (вспомним «железное», «медное» небо у Гомера). Вдруг Небо разверзлось, и за ним оказался проход по ту сторону, откуда появилось Солнце. Путешественники испытали страх и отступили, и только один из них успел броситься в этот проход, но, к сожалению, встретил смерть, разбившись о закрывшуюся дверь. Его спутники не дерзнули повторить бросок погибшего товарища и вернулись домой, раз и навсегда оставив идею еще раз взойти к Солнцу. Орфей вошел в Аид. Орфей вернулся из Аида. И на протяжение всей человеческой истории он, принимая разные лики, продолжает свое опасное путешествие. Еще и еще раз. Дерзкий, отчаянный, бесстрашный и рискующий Орфей бросает вызов самой судьбе. Первым же человеком, дерзнувшим преодолеть судьбу и свернуть с дороги, уготованной для всех смертных, предстает Гильгамеш. Он преступает основы бытия и когда отказывается вступить в священный брак с богиней Иштар (зная, какая участь ожидает всех ее возлюбленных), и когда разоряет гнездо птицы, определявшей человеческие судьбы, и когда в кедровых горах убивает стража, что был поставлен самими богами. Гильгамеш осуществляет попытку освободиться от «человеческого, слишком человеческого», но его путь к бессмертию (фактически инициатическое путешествие), разговор с бессмертным предком Утнапишти и поиски цветка бессмертия, как мы знаем, завершился сокрушительным поражением.

Сначала Утнапишти предлагает Гильгамешу обрести бессмертие посредством долгого бдения: «Попробуй-ка не спать 6 дней и семь ночей», но Гильгамеш не справляется с этим испытанием и засыпает (можно сказать, что он «проспал» свое бессмертие). Затем Утнапишти рассказывает ему о секрете богов — цветке бессмертия, и герой спускается на дно моря и достает цветок. При этом он получает предостережение — ему нельзя было останавливаться (в другом варианте — ОГЛЯДЫВАТЬСЯ, как Орфею), однако он, страдая от нестерпимой жары, решил искупаться и оставил цветок на берегу, где его нашла и съела змея. Провал во всех смыслах. Страшный и необратимый провал. Орфей нарушает запрет и навсегда утрачивает Эвридику.

Почему одни герои стяжают славу и победу, даже бросая вызов богам, а другие заканчивают свой путь иначе? Почему Геракл, спускаясь в Аид, возвращает Адмету его жену Алкесту (что оказалось не под силу самому Аполлону)? Почему Ясон оказывается под развалинами корабля Арго, став жертвой той силы, что помогла ему заполучить Золотое Руно? Та же участь постигла ассирийского бога Зу, который даже после триумфального получения “скрижалей судьбы” и пророческой мудрости попадает в плен Ваала, что превращает его в хищную птицу и отправляет в изгнание. Библейский Адам, вкусивший плод с Древа Жизни, познал добро и зло и “стал как бог”, но, тем не менее, был изгнан из Рая вместе с Евой, обреченный носить “одежды кожаные” и “возделывать землю, из которой он взят”. Задаваясь теми же вопросами, Юлиус Эвола говорио о прошедших испытание триумфаторах, и тех, кто терпит поражение, испытав смертельное воздействие той самой силы, которую они надеялись заполучить.

Господин Анри в пьесе Ануя не зря говорит Орфею о двух типах людей: плодовитой и многочисленной породе, податливой как глина: это люди на каждый день, люди, застрявшие в своей повседневности, они жуют колбасу и рожают детей. А другая порода благородна — это герои, торжествующие лишь миг, избранные. Ангел Смерти сразу задает вопрос Орфею, не прельщала ли его участь такого героя? И Орфей отвечает: нет. Быть может, здесь — ключ к его судьбе и ответ на мучительный вопрос: «Почему?» Не «Почему он оглянулся?», а «Почему, бросив вызов владыке смерти, он не сумел добиться бессмертия?»

Когда господин Анри отведет Орфея к Эвридике, открыв перед ним врата смерти, тот подкрадется к ней с пистолетом и, в каком-то помрачении рассудка, выстрелит ей в голову. Ее труп обнаружат три девушки (Людмила Зайцева, Дарья Гусакова, Гульнара Искакова), общающихся друг с другом на сленге гопников. Они признают в убитой ту самую особу, которая кружила головы мужчинам и была объектом зависти. Грубо отпинав безразличный к боли труп, они сорвут с ног Эвридики дорогие босоножки и уберутся прочь. Полицейский (Михаил Таратин) придет слишком поздно. Бережно подняв с земли труп девушки, он передаст его господину Анри.

На могилу Эвридики придет ее мать (Людмила Зайцева). В руках красивой и торжественно одетой (слишком торжественно, учитывая обстоятельства) актрисы букет цветов. Она будет говорить с дочерью так, словно та еще жива и стоит перед ней. Будто могильной плиты, скрывшей Эвридику, попросту не существует. Мать привычно (но подавляя слезы) будет уговарить дочь не сутулиться и мягко упрекать в том, что она не воспитала в себе театральную жилку.

Орфей на могиле Эвридики. Запускает пальцы в землю, лопата воткнута рядом. Стоя на коленях и низко наклонившись к земле, он обращает слова к возлюбленной, будто бы земля, почувствовав всю его боль, расступится и позволит еще раз увидеть лицо, которого коснулся покой смерти. Эвридика будет ждать его в кладбищенском кафе. Господин Анри отведет Орфея к его возлюбленной, открыв тайну об «ужасающей доброте» смерти.

В финале этой сцены господин Анри (Евгений Даль) исполняет песню, уже ставшую настоящим хитом «Орфических игр».

ИГРА XXI

Из темноты проступают белые фигуры Богинь-Матерей (Анна Хлесткина, Татьяна Симоненкова, Ника Вашакидзе, Елена Мучная, Мария Битти), жителей Верхнего мира и юного музицирующего Орфея (Дмитрий Храмцов). Костюмы, созданные по эскизам Анастасии Нефедовой, являются отдельными произведениями искусства. Богини превращают текст Ануя в ритуальное заклинание, на звуки их голосов отзываются лебеди Аполлона. Восседающие на постаменте Богини похожи на живые изваяния. Древние греки верили, что статуи способны ожить, больше того — убежать (поэтому их следовало заковать). Статуи плакали, обливались потом, падали на колени, давали людям знамения. Серебряный робот (Николай Берман) — жрец нового культа — отдает поклон хору Богинь-Матерей.

Мне всегда представлялось, что изначально хор выступал не как «голос автора» или «идеальный зритель» (Шлегель), но символизировал богов или даймонов («все полно богов»), их постоянное присутствие и участие в человеческой жизни. И лишь постепенно образовавшаяся пропасть между божественным и человеческим повлияла на изменение основной функции хора. На место θεός или δαίμων пришел άνθρωπος (как полисный человек, реализуя аристотелевское ο άνθρωπος φύσει πολιτικόν ζωον). Однако в последнее время я постоянно ловлю себя на мысли, что сегодня хор обретает новое иератическое начало и на место человека приходит ἄγγελος.

Два мужчины (Алексей Эйдлин, Павел Гатилов) за столом, рука одного лежит на рукоятке пистолета, другой молча слушает его рассказ. Затем они начинают танцевать, а рассказ продолжается. Об осени, книгах, мечтах, капле, в которой можно увидеть весь мир, об отражающихся друг в друге людях. И вот герой (Алексей Эйдлин) снова садится за стол, нажимает кнопку звонка и принимает первых гостей. Это будут молодые девушки, со своими жалобами, проблемами, желаниями и требованиями. Девушки уходящие, ускользающие. В полной темноте, вооруженный одним лишь фонариком, наш герой встретится со своим темным двойником, Doppelgänger. Издавно это считалось плохим знаком. Они меняются ролями: теперь двойник зовет себя Орфеем, а Орфей принимает имя Эртебиза. Двойник убивает героя и удаляется. Когда в комнате снова включается свет, Орфей (а теперь это точно Орфей) приходит в себя и оживает. Он снова принимает у себя девушек, но, почувствовав смерть на вкус, пробуждает в себе убийцу. Они интересуют его как то, что способно превратиться из живого в мертвое. Орфей отнимает жизнь там, где та приумножает глупость, а потому от его руки погибают только глупые женщины. «Глупость не грех, — объясняет Орфей убийство Настеньки, чья голова теперь лежит у него на полу, — жертва не виновата в то, что она глупа. Глупость является единственным универсальным преступлением, и приговор всегда — смерть».

Орфей, надев 3D-очки, садится в кресло, перетягивает ремнем вены и ждет, когда Смерть (Дарья Хуцкая) в синих перчатках вонзит ему в руку большую дозу какого-то вещества. Он кашляет кровью и, запрокинув голову назад, застывает, смерть бросает свои перчатки на пол и уходит. Через некоторое время Орфей встает со стула и вытирает краем рубашки запекшуюся на губах кровь. Снова к нему приходят девушки и он насквозь видит их преступную глупость, а потому собственноручно приводит в исполнение суровый приговор. Когда Смерть (Дарья Хуцкая) возвращается к нему, чтобы забрать свои синие перчатки, он убивает даже ее, завершив свой акт контрольным выстрелом в ее промежность.

На столе блюдо с сырым мясом и топор. Орфей кричит, обратив взгляд на хор Богинь-Матерей: «Моя жизнь дошла до точки!» Они слушают его, низко опустив головы. Где-то там, среди них, находится и его Эвридика. Орфей отрезает кусок мяса и съедает его. Кровь стекает поего подбородку. Когда он оказывается во власти безумия, он издает крик и откидывается мертвым на спинку стула.

ИГРА XXII

Эвридика (Анна Хлесткина) из хора Богинь-Матерей широко разевает рот и издает металлический крик, вслед за ней появляется ее Мать балерина (Татьяна Симоненкова) и яйцеголовый белый бог (Антон Ощепков), несущий в руках спящего Орфея (Дмитрий Храмцов). Ни один из божественного сонма не произносит ни слова: танец заметил речь, энигматичные пассы передают смысл лучше любых интонаций. Не заставляют себя долго ждать и темные боги глубин: три фигуры в черном — двое мужчин (Михаил Таратин, Сергей Соколов) и женщина (Гульнара Искакова) — вступают в безмолвный диалог с жителями Верхнего мира. Жан Ануй пришел бы в восторг, увидев как слова его пьесы превращается в «иероглифические» жесты.

С демоническим рычанием и нескрываемой страстью появляются мать Эвридики (Алеся Игнатова) и ее любовник Венсан (Евгений Даль). На ней ярко-красное платье, на нем — золотой костюм. Вторжение эксцентричной пары пробуждает Орфея, он спокойно и незаметно поднимается с каменного ложа и находит себе место в компании одного из белых богов (Денис Прутов) и робота (Аруан Анартаев). Любовники тоже ведут свой диалог в танце — в вакхическом танго! Но стоит только появиться Эвридике (Мария Дорогова), как все танцующие исчезают. Сивиллический голос Арины Зверевой, которая выплывает на большом белом лебеде, очищает пространство. Четыре фигуры застывают в немом крике, напоминая известную картину Мунка. В древнеиндийском священном тексте «Чхандогья упанишада» встречается примечательная фраза: «Дай же мне добыть пением бессмертие для богов». Она приходит на память всякий раз, как на сцене появляется Арина Зверева. В свое время меня тревожил вопрос, не был ли творящий Λόγος Пением Бога? Может быть, «Бог пел мир» и «Творение есть Песнь Бога»?

Она готова уехать. Он озадаченно смотрит на ее дорожный чемодан. Решительно забирает его, открывает — внутри десятки разноцветных пластиковых стаканчиков. С интересом ученого Орфей (Игорь Макаров) рассматривает содержимое. Один из стаканчиков он заполняет дымом и отдает Эвридике (Анна Чернович). Стаканчики разлетаются по полу, он наступает на них, извлекая характерный хруст. Затем подходит к Эвридике и снимает с нее плащ. На ней больничная рубашка. Проводник душ Гермес (Дмитрий Борисов) вручает ей флейту, Эвридика берет инструмент и ложится на поднесенное Орфеем белое покрывало. Гермес натягивает ткань и провозит музицирующую Эвридику по черной глади Стикса. Под ее спиной, под босыми ногами Гермеса хрустят сломанные стаканчики. Безмолвие. Гермес выпустил покрывало из рук. Эвридика обездвижена. Когда он срывает с нее покров и девушка вопросительно смотрит на бога, знающего входы и выходы из царства мертвых, из ее рта льются потоки крови. Темно-красная струйка, стекая по больничной рубашке, словно рассекает тело Эвридики напополам. Орфей подходит к ней, обнимает и, взяв за руку, уводит. Гермес сопровождает влюбленных.

ИГРА XXIII

Видео: Орфей (Евгений Вихарев) приходит к доктору Харонову (Юрий Васильев), пообещавшему сделать ему чудо-инъекцию, чтобы он мог осуществить спуск в царство смерти, к своей Эвридике. Но до восхода солнца Орфей не смеет смотреть в ее лицо, иначе он вновь ее потеряет.

Телестудия, съемки нового выпуска программы «Пусть говорят». В центре внимания — история талантливого скрипача Орфея, познакомившегося во время своих екатеринбургских гастролей с провинциальной журналисткой. Они сразу поняли, что предназначены друг для друга. Вечер они провели вместе, но посреди ночи Эвридика покинула Орфея и отправилась в сторону аэропорта, чтобы улететь во французский город Тулон. Самолет еще не успел набрать нужную высоту, но быстро потерпел крушение. Все пассажиры остались живы. Все, но не Эвридика.

Импозантный ведущий (Юрий Васильев) пытается выяснить все детали загадочной истории и приглашает в студию гостей, задавая им откровенные, а подчас и бесцеремонные вопросы. Орфей (Евгений Вихарев), находящийся в каком-то эмоциональном ступоре, сообщил лишь общеизвестные факты. Роскошная и самоуверенная женщина в черном, мать Эвридики (Евгения Селиванова), сообщила немногим больше. Она отказывается верить в то, что ее дочери больше нет. Как и Орфей она не испытывает никаких чувств. Ведущий управляет гостями как марионетками, произвольно перемещая их в пространстве. История принимает интересный поворот, когда в студии появляется любовник Эвридики (какое ток-шоу откажется от такого «улова»!) Альфредо Дюлак (Сергей Соколов) — состоятельный и деловой мужчина, управляющий телеканалом, на котором работала Эвридика. Он цинично признает, что почти ежедневно занимался любовью с Эвридикой. «Женщины всегда любят мужчин, у которых есть деньги, власть и хороший вкус». Но больше всего ведущего занимает вопрос, как Орфею пришла в голову идея обратиться к скандально известному доктору Харонову. Орфей рассказывает о своем путешествии в потусторонний мир: падении вниз в некий черный колодец, состоянии невесомости, металлическом заборе, сквозь который пробивался свет, пронесшейся перед глазами жизни, ударе о раскаленную поверхность. Открыв глаза, он увидел перед собой лицо доктора Харонова. Как сейчас — лицо ведущего. Орфей слишком поздно осознал, что видел одного и того же человека. И его путешествие не завершилось — оно все еще продолжается. Орфей так и падает вниз, теряя ощущение собственного тела, так и ударяется о раскаленную поверхность и открывает глаза, силясь преодолеть гипнотический морок. «Я в аду?» — единственный вопрос, который его теперь интересует. Нет-нет, Аид и Ад — не оно и то же.

Аид греков радикально отличается от христианских представлений об Аде. Евгений Головин писал, что там нет времени, а пространство может изменяться — сжиматься, увеличиваться, уменьшаться, — что находится в прямой зависимости от «взаимоотношений богов и титанов, от капризов Аида — повелителя царства мертвых”. По Головину, “Аид — скорее неопределенное пребывание где-то перед следующей метаморфозой”, нежели место мучений грешников , и лишь “за бездонными глубинами Аида начинается пространство, в которое нелегко попасть и откуда нельзя вернуться. Это Тартар, местопребывание титанов, побежденных богами, отделенное от Аида раскаленной решеткой. Здесь живет смерть…”

И лишь вторым вопросом становится: «Где Эвридика?» Живые не могут видеть мертвых, но мертвые могут писать живым письма. И Орфею предстоит его прочитать — в Сивиллической песне Арины Зверевой. Скалы Аида, смыкаясь воедино, едва не губят Орфея, но в последний момент он успевает выскользнуть из пасти смерти.

ИГРА XXIV

Эксцентричная стюардесса Эвридика (Ада Карина) откровенно эротическими жестами объясняет пассажирам самолета стандарные правила поведения на борту.

Летчик Орфей (Михаил Таратин) попадает в Аид, где его давно дожидается Ангел Смерти в образе морпеха (Игорь Белошевский). Прежде, чем уйти, он вручает Орфею белый сверток, в котором оказывается автомат.

В этой фреске я делаю несколько комментариев на тему преодоления судьбы. К преодолению судьбы призывали «Халдейские оракулы»: «Не содействуй судьбе», «Теурги не принадлежат к тому стаду, которое управляется судьбой». Гностики, герметические философы, теурги, в отличие от стоиков, которые настаивали на том, что судьба непреодолима и бороться с ней нечестиво, знали, что из борьбы со всесокрушающим Роком можно выйти невредимым. Валентин Гностик учил: «С самого начала вы бессмертны, вы сыны жизни — жизни, участвующей в игре эонов. И вы должны разделить в себе долю смерти, расточить и растворить саму смерть, дабы смерть умерла в вас от ваших же рук, — нерастворимые, вы растворите собою мир и будете мастера сотворения и растворения». Египтяне знали, что хотя Эймармене с самого момента нашего появления на свет предопределяет ход наших жизней, выше Эймармене стоит Исида, в чьей власти освободить нас от оков непостижимого Рока. Герои первого поколения, к которому принадлежал Геракл, принимали участие в Гигантомахии, и даже более того — без их вмешательства боги бы никогда не одолели порождений великой Матери Геи. Эти герои еще имели силы восстать против Рока, против «сумерек богов», герои Гомера — уже нет. Они напрямую зависят от богов, в них поселился страх перед богами. Умереть для них — это быть поверженными всемогущею волей богов. Даже сон для героев Гомера — это «воля богов», мера, что была «положена для смертных бессмертными богами». Герои, подобные Гераклу, вступали в битву, чтобы триумфально победить в ней и, сохранив свою жизнь, вступить в новую схватку — с богами, титанами, другими героями, самим Роком. Герои Троянской войны вступали в битву, чтобы умереть и тем самым покориться судьбе.

Одним из фундаментальных качеств, отличающих героя от обыкновенного человека, Иннокентий Анненский называет мегалопсихию, или «величие души». В «Истории античной драмы» он пишет:

«Внутренними качествами — так сказать, активной мегалопсихией — были мужество героя, дерзновение и нежелание ограничивать свою волю теми пределами, которые существуют для масс. Такое дерзновение влекло героя на борьбу с богами — теомахию. В некоторых русских сочинениях теомахия объясняется как борьба с судьбой, но это объяснение не имеет смысла: герой боролся с богами. (…) Была еще одна черта, отличавшая героя от простых смертных — это его отчужденность от толпы, его духовное одиночество. Но причиною такого отчуждения героя не было высокомерие или нежелание сливаться с толпой, а, напротив, готовность нести большую, сравнительно с другими, ответственность за свои права и дерзания».

Речь здесь идет отнюдь не о титаническом бунте против олимпийского порядка с целью узурпации власти, а о героическом дерзновении «стать как боги» (не вместо богов, а именно «как боги»), об онтологическом «броске», о попытке преобразовать саму экзистенцию посредством «выхода за пределы» дозволенного человеку. Геракл, сошедший в Аид, отвоевавший Алкесту у бога смерти и возвративший ее Адмету, совершает тот самый «бросок» за предел жизни, который утверждает его в новом онтологическом статусе. То же самое попытался сделать Орфей.

В этой сцене Эвридика (Ада Карина) значительно отличается от всех Эвридик, которых мы уже видели. Это роскошная и вызывающе сексуальная посетительница ночных клубов, в одном из которых она, вероятно, и знакомится с Орфеем (Артемий Малахов). Для него она готова каждый день быть разной: послушной, капризной, милой, жестокой, порочной, невинной, загадочной…Ни настойчивость Матиаса (Николай Берман), ни когорта бывших любовников уже не имеют отношения к той истории любви, которую она создает с Орфеем.

В ночном кафе две Эвридики: на одной (Мария Битти) длинное белое платье и шляпка, другая (Мария Дорогова) — в дерзком мини. Каждая уже стала героиней избравшего ее мифа, знает она об этом или нет. Здесь будет немного сумасшедший гитарист (Юрий Васильев), вызвавший шквал аплодисментов в зрительном зале, элементы сюрреалистического, не побоюсь сказать, вестерна, шутки про задницу астрофизика, карточные игры и даже убийство (совершившие его Орфей и Эвридика в данной сцене напоминают другую известную любовную пару — Бонни и Клайда). Сцену завершает танец Орфея (Артемий Малахов) и Эвридики (Ада Карина), все–таки преодолевших Аид. Но чтобы Орфей, не дай бог, не нарушил запрет и не взглянул в лицо своей возлюбленной, в кафе предусмотрительно выключили свет.

ИГРА XXV

Орфей (Юрий Васильев), всегда преследовавший неведомое, устремился за пределы Земли. Теперь он в космосе. Эвридика (Варвара Обидор), прижимая к груди двухмесячного малыша, выходит на сцену и рассказывает историю их кратковременного, но фатального романа. Единственное, чего она хочет, это еще раз увидеть своего возлюбленного. На стене появляется экран телевизора и лицо Орфея, находящегося на борту космического корабля. Теперь у него появилось то, что способно удержать его на этой Земле.

На красном диване поющая Эвридика (Александра Мороз) и издающий гортанные звуки Орфей (Николай Берман). Возле белых скал бродят диковинные существа в скелетообразных масках — четыре инфернальных Коня. Орфей, жаждущий получить очередное пророчество из Бездны, просит коней испражниться в его ладони. Волшебный навоз предстоит продегустировать бедной Эвридике. Буква за буквой они собирают слово MERCI. Вдоволь наевшись экскрементов, Эвридика, едва подавляя рвотный позыв, покидает Орфея. Неизвестно еще, что хуже — это «лакомство» или яд вакханок! Кони подходят к Смерти (Светлана Сатаева), на которой надета такая же скелетообразная маска, и передают ей письмо.

Орфей (Игорь Макаров) и Эвридика (Кристина Работенко) в объятиях друг друга. «Для меня все хорошее кончилось, нет больше хороших запахов. Как все было мимолетно…Мне чуточку страшно», — шепчет Эвридика. Рядом немой и невидимый свидетель — Смерть (Светлана Сатаева), читающий письмо. Эвридика вырывается из рук Орфея, и чем упрямее она сопротивляется, тем сильнее он прижимает ее к себе. Все погружается в темноту. Эвридика отдаляется от Орфея. Голос Арины Зверевой заполняет пространство.

ИГРА XXVI

На столе лежат два тела, укрытые белой простыней. Ангел Смерти (Игорь Макаров) внимательно всматривается в очертания кадавров, садится чуть поодаль. На нем кожаные перчатки. Наконец, он приподнимает простыню, закрывшую один из трупов. Легкое прикосновение к голове Орфея (Николай Берман), и простыня возвращается на место. С нескрываемым любопытством Ангел Смерти приближается ко второму покойнику. На столе лежит отец Орфея (Сергей Соколов). Более уверенное и резкое прикосновение к голове заставляет его молниено соскочить со стола. Он напоминает человека, который внезапно проснулся в доме, где все уже объято пламенем. Жадно затягивается сигаретой. Он так взволнован, что вовсе не замечает — лежащий на том же столе Орфей не спит, а мертв. Впрочем, Сон — родственник смерти. О том, что Сон есть младший брат Смерти, слышали все: и те, кому еженощно встающий у изголовья Онейрос дарует отдохновение от дневных забот, и те, чьи сновидческие ландшафты больше всего напоминают картины Аида (на память приходят сроки из Аристофана: «О, черносияющий мрак ночи! Что за несчастный сон посылаешь ты, из глуби незримого Аида вышедший, душу имеющий бездушную, дитя черной Ночи, наводящее дрожь ужасное видение, черноодетый, убийственный, жуткого вида, с огромными когтями…»).

Отец вопрошает сына, и тот, не думая возвращаться к жизни, отвечает ему замогильным голосом. «И все–таки тебе нужно встать и начать жить с той самой минуты, на которой ты остановился, Орфей», — увещевает Ангел Смерти. На мой взгляд, Игорю Макарову особенно удаются такие роли. В нем или, скорее, в самом его жизнетворческом пространстве находится меркуриальный (герметический) дух, мефистофелевский. Он именно даймон в платоновском понимании этого слова, то есть, создание, легко скользящее из человеческого мира в мир божественный, и наоборот. Вестник богов (а как Гермес — богов подземных, богов глубин).

Орфей не желает восставать из своего могильного сна, не желает прежней жизни, где его ждет надоедливый отец с его разговорами о меню в дешевых ресторанах, поездка в Перпиньян, предсказуемость и однообразие, по сравнению с которыми смерть — настоящий подарок. Отец зовет его туда, где нет призрака Эвридики, а хитрый Ангел Смерти искушает Орфея встать и отправиться на вокзал. «Неужели вы действительно думаете, что я хочу ее забыть?»

Для представителей дохристианских культов смерть означала не конец, а метаморфозу, переход эйдоса в другую сферу (например, смерть Актеона, подсмотревшего за купанием Дианы и превращенного в оленя, означала переход его эйдоса в животное царство). Что касается смерти вообще, то «человеческая композиция» состоит из некоего числа компонентов. То, что нисходит в Аид (как тень) и то, что возносится на Олимп (как нерушимый и вечный эйдос), как, впрочем, и то, что подвергается полному распаду (физическое тело), претерпевают разделение в момент т.н. смерти. Когда Платон говорит: «Наша истинная личность — наша бессмертная душа, как ее называют, — отбывает… к нижним богам, чтобы дать о себе отчет. Для злых это ужасающая доктрина, но хороший человек станет приветствовать ее», он, судя по всему, имеет в виду нисхождение в Аид двух высших компонентов, один из которых затем остается обитать в Аиде, тогда как другой — восходит в иную область. Сколькие исследователи удивленно разводили руками, пытаясь уяснить, каким образом Геракл счастливо обитает на Олимпе и в то же самое время его призрак находится в Аиде? Собственно, римляне, учившие о триаде “manes, anima (spiritus) и umbra”, также полагали, что umbra остается в гробнице, manes — нисходит к нижним богам, а anima — возносится на небо. То, с чем имеют дело неоспиритуалисты разных мастей, играющие с «деревянной доской», сталкиваются исключительно с manes, манами, тенями усопших. Участь этих теней — умереть “второй смертью”, раствориться. Метаморфозы переживает та нерушимая часть, которая осуществляет эпистрофэ, возврат к истоку. Орфики называли ее частицей бога Диониса (Евгений Головин обозначил ее как “частицу золота” в нас, Анри Корбен — “световым человеком”).

«Все кончено, Орфей! Забудь! Забудь само имя Эвридики!» — слова Ангела Смерти звучат как приговор. Продолжая уговарить сына, отец своими руками поднимает вялое тело Орфея. Орфей сидит, повесив голову на грудь. На губах Ангела Смерти — коварная улыбка. Тело падает на стол. Оно сопротивляется жизни. Привычным жестом новый Мефистофель прикасается к голове Орфея, он открывает глаза и садится. И вот, стоя за его спиной, Ангел Смерти начинает свою искусительную и вместе с тем обвинительную песнь. К Орфею возвращается голос, он спорит со своим судьей. Ангел Смерти рисует перед ним страшный сценарий возможной жизни: оказаться в абсолютном одиночестве рядом с живой еще Эвридикой, постигнуть ложь и неверность, ненависть и подозрение. Зажав голову Орфея в своих цепких руках Ангел Смерти жестоко разбивает все иллюзии поэта. На три его «нет!» он находит четыре «да!» Он предлагает Орфею другую Эвридику, «Эвридику первого дня», вечно ждущую его Эвридику. Извлеченную из пошлости одномерного существования, из удушливого быта, из уродливого мирка, в котором так уютно чувствовал себя его ограниченный отец. «Иди прямо и никуда не сворачивай, и перед собой ты увидишь холм с оливковой рощей. Ты пойдешь на него — там тебя ждет свидание. Со своей смертью».

Ангел Смерти снова кладет Орфея на стол и накрывает простыней. Сон смерти смежил его веки. Потом он поднимает со стула его отца, в которого недавно всадил пулю, заставив замолчать этого заступника пошлой и предсказуемой жизни, и так же кладет его под простыню.

В мире мертвых можно говорить на азбуке Морзе. Взяв в руки барабанные палочки, Орфей (Игорь Макаров) и Эвридика (Ульяна Лукина) сообщаются стуками. Они говорят, но не слышат друг друга. Где та щель между мирами, сквозь которую можно прорваться за пределы жизни?

Кафе в аэропорту. Девушка (Александра Мороз) занимает столик и, всматриваясь в лица всех мужчин, ищет среди них Орфея. Мужчина в спортивной шапке (Евгений Даль) недолго выдерживает в ее обществе и пересаживается на другое кресло, делая вид, что засыпает. Неподалеку расположились два робота с дорожными чемоданами. Смерть (Светлана Сатаева) в уже знакомой нам скелетообразной маске поет песню. Один из столиков занимает Эвридика (Алеся Игнатова), к которой вскоре присоединяется ее мать (Ада Карина). Извечное непонимание, бессмысленные упреки и пропущенные мимо ушей советы. Отвратительная жара, засиженный мухами сахар, гадкий пепперминт и капризный Венсан.

Эвридика (Алеся Игнатова) приходит на свидание к Орфею (Николай Берман). «Эвридика первого дня». Он откидывает простыню и возвращается к жизни. Девушка стоит у него за спиной. Обернуться нельзя. Песня Смерти становится все громче; превращаясь в чистую вибрацию, она уже неотличима от грохота взлетающего самолета. Орфей и Эвридика обретают друг друга в смерти — накрывшись простыней, они ложатся на стол. Ни для кого не достижимые, никому не видимые, абсолютно свободные. Внезапно просыпается отец Орфея, на его лице застыло выражение ужаса. Дождавшись своего самолета, пассажиры поспешно хватают чемоданы и покидают кафе. Последним убегает отец Орфея, судорожно отмахиваясь от приставучей дамы, которая не перестает разыскивать своего избранника. Песня Смерти пронизывает собой поглощаемое тьмой пространство.

ИГРА XXVII

На самом краю скалы стоит маленькая фигурка космонавта. Женщина (Виктория Лебедь) подносит ладони к лицу, размазывает по нему кровь и медленно уходит. Вдалеке между скал стоит гармонист (Евгений Даль) и играет хит группы Queen. Целый сонм прелестных нимф в строгих серых платьях привозит на сцену электроинструменты (созданные специально для «Орфических игр» новые музыкальные инструменты появляются во многих фресках). Электро-оркестром управляет робот-дирижер. На место гармониста приходит веселый Фавн (Алексей Круглов), играющий сразу на двух саксофонах.

Смерть с кровавым лицом (Кристина Работенко) появляется в сопровождении двух помощников — Рафаила (Евгений Вихарев) и Азраила (Юрий Васильев). Пока они раскладывают свои инструменты, Фавн любуется Лошадью (Ульяна Лукина), которая принимает дразнящие позы. Соблазнительная Лошадь приглянулась и Рафаилу, однако она не обратит на него внимания до тех пор, пока не вмешается сама Смерть. Этой госпоже подвластно все.

Рафаил завязывает Смерти глаза, Азраил устанавливает контакт между мирами. Взяв в руку рупор, Смерть произносит слова из текста Жана Кокто. В заметках к фильму «Завещание Орфея» Кокто откровенно признается в том, что этот фильм — перевод на поэтический язык того, что он понимает под «орфической инициацией». То же самое можно сказать и о его пьесе. Сам автор подчеркивал, что она основывается на трех темах:

«1. Непрерывная череда смертей, через которые должен проходить поэт для того, чтобы стать самим собой, следуя известной строчке Малларме: «В ком отразилась вечность».
2. Тема бессмертия: та, кто представляет Смерть Орфея, жертвует собой, растворяется, чтобы сделать поэта бессмертным.
3. Зеркала: мы видим, как мы стареем, глядя в зеркало. Они приближают нас к смерти».

Появляется Эвридика (Мария Дорогова) с пультом управления от маленькой машинки. Машинка кружит вокруг гробика, силясь попасть внутрь. Эвридика управляет машинкой с видом озорного ребенка, а та уже нетерпеливо бьется о деревянную шкатулку смерти. Даже жизнь не вызывает в девушке столько азарта. Рафаил открывает гроб и кладет туда машинку. Дело сделано. Жизнь обрывает отнюдь не тот, кто держал в руке пульт. Эвридика с блаженной улыбкой уносит гроб. Участь ее решена. Смерть и ее свита удаляются.