«Камень в ботинке: может ли искусство быть удобным?» Часть 5

Корецкий: То есть цель — снятие напряжения и избавление от наслаждения тем самым. Но можно ли противостоять этому каким-то образом? Ведь экспансия этой этики и морали очень сильна и, как вы справедливо заметили, поддержана институциями, которые имеют все большее влияние на художника.

Юхананов: Культура недостижима для художника. Для того чтобы оформить себя в культуре, художник должен перестать быть самим собой. Для этого есть масса посредников. Куратор, продюсер и так далее. Художник, становясь собственным посредником в области культуры или захваченных ею институций, оказывается в очень сложной ситуации особого рода шизофрении, которая сегодня заново стала актуальна.

Я здесь сижу и разглагольствую так же, как уважаемый мною товарищ по поколению и по судьбе Анатолий Осмоловский. Мы сидим и разглагольствуем, в этом смысле берем на себя тяжкий труд посредничества или сложной коммуникации, связи между художником и культурой, и сам по себе ­вызывающе устаревший формат нашего разговора обрекает меня на такие поэтичные, сложно воспринимаемые со слуха, с каким-то тайным умыслом совершаемые мною монологи — именно для того, чтобы преодолеть эту имитационную и симулякрационную ситуацию, в которой мы с вами оказываемся. Таким образом реагирует во мне этот посредник.

Там, где я работаю сегодня, — например, в театре — я точно так же понимаю, что мой удел художника подстерегают разного рода опасности. И только если я профессионально, высокопрофессионально исполняю свою посредническую деятельность, тогда художник не так страждет, как он мог бы опасно страдать, если бы я этого не делал. И все развитие, наблюдаемое мною в театре, говорит об этом раздвоении — что, похоже, никуда не денется сегодня художник от того, чтобы принять эту профессиональную шизофрению и продолжить в ней высококвалифицированно участвовать.

В этом смысле и возникают вопросы о насилии, морали, социальной функции. Все эти вопросы — не к художнику. Все эти вопросы — к посреднику. И посредник, понимая всю их имитационность, делает вид, что они его волнуют, — не для того, чтобы на них ответить, а для того, чтобы отвести опасное жало забравшегося в быка культурного монстра от художника и дать ему продолжить работу. В этом есть особого рода защитительная функция.

А эта защитительная функция посредника раздута сегодня до чрезвычайности. И, как это часто бывает в культуре, через секунду покажется реальностью. Тогда это станет опасностью, потому что воображаемое и символическое, которые в эту секунду совокупляются у нас на глазах, производя очередные мифы, монстров и реальную при этом энергию захвата, будут тянуться своими когтями к тому священному пространству, где таится работа эстетического. И именно здесь сегодня существует напряжение между социальным и эстетическим.

Осмоловский: Где аплодисменты?

Корецкий: Мне кажется, это исчерпывающий ответ на подобные вопросы.

Мы должны сейчас уже перейти к вопросам из зала. Пожалуйста.

Юхананов: Мы, слава богу, преодолели захват представлений о полемике. Я даже и не понимал, что так случится, но мы как-то нежно и совместно создали такой дуэт. Возможность сегодня существует только в такого рода дуэтах.

Осмоловский: Если спуститься с теории на относительно недавнюю практику, то все эти ложные вопросы возникали как раз под действиями небезызвестного Павленского.

Корецкий: Хотел привести его пример, но не стал.

Осмоловский: В чистом виде.

Юхананов: Надо ему было желтый жилет надеть, когда он...

Осмоловский: Что можно сказать по поводу того, что человек поджигает двери КГБ? Я не знаю. Это просто совсем какая-то очевидность. Или человек приехал в Париж и поджег двери банка. Сейчас там ребята… растекаются желтые…

Корецкий: Жилеты.

Осмоловский: Жилеты. Павленский, кстати, где? Надо было ему тоже жилет надеть. Или что?

Юхананов: Я только что это сказал.

Осмоловский: Просто об этом невозможно уже говорить…

Юхананов: Надо петь. Я поэтому в последнее время пою. Вы сейчас слушали мои песни? Я увлекся оперным искусством, я пою. Толя, ты, кстати, тоже, может быть, баритон настоящий.

Осмоловский: Не, я не могу петь, у меня…

Юхананов: Можешь, можешь, ты пел. Петь — это же не обязательно ноты. Ведь это говорить — как петь.

Осмоловский: У меня был перформанс, где мы с Бутовым, так сказать, действительно пели на каких-то вернисажах, высказывая свое мнение.

Юхананов: Ну а что? Это неплохо. Давай. Сейчас народ нам вдруг задаст свои вопросы. Сегодня петь — это значит говорить и мыслить.