«Камень в ботинке: может ли искусство быть удобным?» Часть 6

Осмоловский: Да, это хороший, я считаю, инструмент отстранения.

Юхананов: Песня. Трудно представить себе реальную полемику, которая происходит, если люди поют. Давай вопросы.

Вопрос из зала: Вы отрицаете полемику, получается? Сейчас полемика не нужна? Она — пустое, лишнее?

Юхананов: Вы… я это сейчас делал?

Вопрос из зала: Вы низвергаете ее.

Юхананов: Что я делаю, интересно?

Вопрос из зала: Низвергаете.

Юхананов: Низвергаю? Я что, Зевс? Вы представляете, какая картина — Борис Юхананов низвергает полемику в пропасть. В принципе, новая мифология возникает, возможно, потенциальная красота. Полемика сопротивляется.

Осмоловский: В каком-то смысле напоминает плакаты 1930-х годов.

Юхананов: Да-да. Через это мы можем почувствовать реальное, о котором вы столь безбоязненно говорите.

Корецкий: До него никак не добраться.

Юхананов: Чтобы до него добраться, надо сделать какие-то очень сложные мифологические пируэты и пережить особого рода приключения.

В этом смысле я вроде бы низвергаю полемику, а оказывается, это просто мифологическая картина в духе [1930-х годов], как проникновенно заметил Толя.

Задавайте, задавайте полемические вопросы. Порисуем, что называется, попоем.

Вопрос из зала: У меня вопрос совершенно не полемический, очень простой. В самом начале Анатолий Феликсович сказал, что иногда в кино пробирается искусство; какие примеры есть, на ваш взгляд?

Осмоловский: Вы, наверное, их знаете.

Юхананов: То есть что вам нравится в кино?

Вопрос из зала: Что считается искусством в кино?

Осмоловский: Я повторю: я к кино отношусь с большим скепсисом и считаю, что проблема кино заключается в том, что это — индустрия, связанная с большим количеством разных придаточных механизмов, которые для того, чтобы там появилось искусство, должны иметь очень тонкую настройку, в том числе на уровне социального механизма самого государства. У нас, например, в России, как вы понимаете, государство очень плохо функционирует, и кино поэтому отвратительное, по большому счету. Не знаю, честно говоря, за последнее время из русского кино мне разве что фильм Сигарева «Жить» понравился.

Корецкий: Так это давно уже.

Осмоловский: Правильно. А больше ничего не видел.

Корецкий: Это как раз попытка вытащить реальное.

Осмоловский: Я посмотрел Попогребского и Хлебникова, но все это мимо, так сказать. В целом с кино большая проблема. Как и вообще с новыми технологиями. Потому что для того, чтобы искусство состоялось, оно должно работать с каноническими формами. А кино в высшей степени связано с индустрией. Поэтому оно еще не сформировалось как искусство, я бы так сказал. Но, повторяю, и исключения здесь есть, и если говорить об исключениях, то вопрос верный: какие фильмы вам нравятся, их и назовите.

Юхананов: Можно я добавлю, хотя мне вопроса не задавали? Вы знаете, искусство возникает не там, где искусство избегает каких-либо технологий или какими-либо технологиями пользуется.

Хотя это кажется ликбезом, но сегодня это заново переживается как особого рода выступление на территории войны с точки зрения беззащитного мира. Я словно с плакатом «Мир искусства» заново выхожу сегодня, в разгаре десятых годов XXI века. Мне, например, в кинематографе многое нравится. Причем это мое «нравится» меняется со временем, с годами, и главное, что с моим настроением. Так случилось, что в конце 1980-х годов я встретился с Годаром в Женеве. И моя приятельница, швейцарский киновед Бренда Боллок, принимала меня у себя перед тем, как мы встретились с Годаром: ведь я все-таки был человеком из Союза, из совка. И хотя я видел Годара, но если представить, что это был примерно 1988 год, я не видел очень многого из его фильмов. Я приехал к ней за три дня. И эти три дня я провел, непрерывно отсматривая его фильмы. При этом я не знал французского, естественно, мне никто ничего не переводил. А язык, как вы понимаете, у Годара — это очень существенная часть «дерганья за усы вечности». Я просто смотрел Годара, не понимая ни одного слова, как чистое кино. Он тек просто передо мной. Я не спал. Я пил, что-то еще делал и смотрел Годара. Это одно из глубочайших удовольствий, которые я пережил за свою жизнь. При этом я был настроен очень скептически к нему, потому что мне казалось, что параллельщики, в том числе я, уже давно все это преодолели — всю это годаровщину, тарковщину. Мы занимались чем-то совсем другим. Я заново пережил это как чистое наслаждение именно искусством. Что-то глубоко индивидуальное в нем независимо от его периодов вплоть до 1985 года превратилось в единую реку, и я понял, что Годар — это чистейший художник. И с тех пор я не смотрю его фильмы, но люблю их.